Волк. Ложное воспоминание - Джим Гаррисон

на дверях свое имя; она никогда не узнает, если слюна высохнет раньше ее возвращения. Вниз по Четвертой Западной со всеми прибамбасами, определяющими твою настоящую личность. Опера-буфф лопает маникотти, внезапно разражается пением, разевая рты, полные соуса маринара. Музыка сочится из кровоточащих дыр. Если бы меня призвали в армию, взял бы с собой кетчуп, изображал бы убитого, пока не отпустят. Девушка на Шестой авеню выгуливает у почтового ящика изящную афганскую борзую. Какая красавица – длинные ноги, высоко вздернутый круп, бедра. Пожалуйста, будь моей, пусть нас кто-нибудь прямо сейчас познакомит. Уходит, полушария трутся одно о другое; сунуть бы туда нос или хобот. Надо бы вывести из себя химию и вернуться на землю. Хочу вернуться домой, заколачивать гвозди в плашки два на четыре, нести к машине пустую корзинку для ланча; чтоб мама спросила, как идут сегодня дела. Плохо, очень плохо. Дважды я очень сильно повреждал большой палец. В первый день ирригационных работ три ногтя сорвал. Вопль разнесся по сухому полю, брызгала вода, разбавленная моей кровью. Наконец, через Вашингтон-сквер, к ее улице. Люди играют в шахматы в темноте, с крюков свисает десяток туш. Надо исполнить йодль за деньги. Я купил пакетик фисташек и сел на скамейку, собираясь с оставшимися мыслями. Когда разбогатею, найму лауреата Пулитцеровской премии ни для чего другого, за исключением чистки фисташек. Остальное время пусть сидит, кудахчет в курятнике. Яйца трогать запрещено.

Вверх по лестнице. Ноль часов, из горла не выдавливается ни одного разумного слова. Может быть, дзен: «Я здесь, потому что я здесь, потому что я здесь». А потом из чулана со швабрами выскочит хозяин, швырнет меня на пол с таким звуком, словно хлопнуло одно крыло. Стук. Пахнет простыми капустными щами. Стук. И рыбой, и моющим средством «Роман». Дверь открывает толстая девушка с припухшими глазами.

– Ты меня разбудил.

– Хорошо. Лори дома?

– Ты кто?

– Суонсон.

– Она с полчетвертого начинает.

И стала закрывать дверь.

– Обожди минуту.

Протиснулся мимо в узкий коридор, в претенциозную гостиную. Там тянулся диван вдоль длинной стены, и я сел, потом лег.

Толстуха пожала плечами под халатом, ушла в другую комнату. Попробовал закрыть глаза, но в них ощущалась песчаная резь. На полу валяются разбросанные книги, пластинки, стены оклеены театральными программками. Еще рисунок Мозеса Сойера, девушка с кривыми ногами под красным платьем. Литография Ларри Риверса. Подражание Хаиму Гроссу на угловом столике. Лори стоит за стойкой в большом магазине деликатесов в Ист-Сайде, предназначенном для толпы богачей из храма Эману-Эль[74]. Я впервые с ней встретился, когда приехал на восток, собираясь отправиться в Вашингтон с рекомендательным письмом одного видного бизнесмена к одному конгрессмену, удостоверяющим мою личность. Только свернул с пути в Филадельфии, заложил часы «Уиттнауэр», полученные в честь окончания средней школы, и поехал в Нью-Йорк. В комнатах темнело, нервы мои слегка притупились, тело мягко покоилось на диване. Толстяки в соседнем номере запустили пластинку – тихую, латинскую, сладкую, – я увидел мексиканцев, вернулся в Сан-Хосе под пальмовые листья. Потом стою на горячем асфальте автостоянки у автобусной станции. Пальмы с голыми слоновьими стволами, ананасы. Ем менудо – похлебку из требухи; люблю менудо с крупинками мамалыги и с красным перцем.

Лори разбудила меня. Я знал, что спал короткое время, но шея ныла от горбатой лежанки. Чуть-чуть похудела, веснушек вроде стало меньше. Пахнет языком и пастрами.

– Ты что тут делаешь?

Заговорила тихо, голос ее всегда кажется детским, смазанным детским маслом.

– Отдыхаю. – Взял ее за руку, притянул, усадил рядом с собой на диван.

– Женился? – спросила она.

– Просто автостопом приехал. За четыре дня.

– Дай я переоденусь.

Подошла к рахитичному шкафу, вытащила джинсы, свитер. Ко мне вновь подступила сонливость, но на пол упало форменное белое платье. Она наклонилась поднять. О боже.

– Может быть, подойдешь на минуточку?

Оглядывается с улыбкой, идет ко мне в трусиках, лифчике. Какой славный животик. Вытянулась возле меня, мы целуемся и целуемся, пока я расстегиваю брючный ремень, стаскиваю с себя трусы, с нее трусики, расстегиваю лифчик, срываю свою рубашку, трогаю ее груди. Потом она на него села, снова мне улыбнулась, склонилась, и мы до конца целовались. Меня переполняла любовь. Никогда не испытывал отчуждения к ней после занятий любовью, потому что любил ее. Бессмысленный разговор о прежних недоразумениях. Обо мне. Я ненавидел Нью-Йорк, и однажды влепил ей пощечину. Познакомился с ее родителями, и они меня возненавидели, не желая разговаривать, ибо я не еврей. Целую ее в шею, она скользит губами по моему животу, вниз, и снова меня возбуждает. Я сбросил башмаки, штаны, вошел в другой раз, медленно раскачиваясь между ее ногами, закинутыми мне на спину, снова целуясь. А потом заснул.

* * *

Усаживаюсь на песчаной косе, покуривая воображаемую сигарету. Должно быть, градусов семьдесят семь, поэтому я встал, сбросил одежду, потанцевал на цыпочках на песке небольшими кругами. Там-там-там, тридцатидвухлетний индеец, сама природа видит мою дикую голую задницу и не обращает внимания. Ветер вполне способен отгонять насекомых. Вошел в холодную воду, непроизвольно поежившись. Все равно что писать на улице в холод. Индейцы-шайенны жили на прекраснейших землях Монтаны за несколько тысяч лет до того, как она стала Монтаной. Я испустил длинный шайеннский клич, нырнул, поплыл под водой с открытыми глазами, видя мутное дно. Вынырнул, оглянулся на берег – неплохо. В двенадцать лет мы дважды оплывали наше озеро без ведома и разрешения родителей, на что уходило девять часов. Он ей говорит: «Греби назад». Нехорошо совать шутиху в пасть лягушки. Что станет с лягушкой? Разлетится вокруг на клочки.

Лениво плыву к центру озера, глядя вниз на черное невидимое дно, желая сразиться с каким-нибудь морским чудовищем. А когда повернул назад к берегу, левую лодыжку свело судорогой, пришлось просто тащить за собой расслабленную ногу. Лег на песок, подложив под голову одежду, принялся растирать мышцы, пока судорога не прошла. Питер немножечко обгорит. Сделал мостик, выгнулся, упираясь затылком и пятками. Где теперь моя скво, которую можно было бы долбануть? Покахонтас[75] в роскошной карете. Сейчас идет спор, кого больше долбали, черных, которых сюда привезли, превратили в рабов, или индейцев, полностью обездоленных. Сэнд-Крик. Харперс-Ферри[76]. Все равно что спрашивать, кто смертельнее всего убит на войне. Знайте, прохожие, здесь лежу я, разинув в вечном проклятии ротовое отверстие в черепе. Все правдиво, без всякой романтики. Почему они не уяснили, что надо быть примерными мальчиками и девочками? Одеяла специально заражаются оспой, грабежи, набеги, бойня, алчность, сотни миллионов человеческих