Волк. Ложное воспоминание - Джим Гаррисон

шкур переправляются на восток. Высадив меня, пайюты свернули налево на гравийную дорогу, уходившую на тридцать миль в пустыню, где они жили в правительственных железных куонсетских ангарах. Как правило, жарких летом и холодных зимой. Мы передавали друг другу бутылку, хохоча над песней по радио в исполнении шампанской дамы. В машине липкий горячий запах выхлопных газов, вороново-черных волос. Набрав пригоршню песка, вывожу свое имя на животе. Низко летящий самолет прочтет и встревожится. Смуглый принц-сирота опять на свободе. Запирай на замок женщин и детей. Формируй вооруженный отряд. Вооружен и очень опасен. Переворачиваюсь на песке, бревном качусь к воде немного напиться. Очень вкусно. Озеро питают источники. Оказался бы здесь отец, прихватив с собой мух для наживки, проверил бы, есть ли форель. Вышел бы из леса в охотничьей одежде, которая осталась на нем в то ноябрьское утро. Хорошо бы, чтоб подальше в лесу сестра рвала цветы, собирала грибы, чтобы съесть их с форелью. Семь лет прошло. Я никому не скажу, что они еще живы. Что ходят по воде, по верхушкам деревьев длинными летучими шагами. Долли Паттон, моя любимица после гибели в авиакатастрофе Пэтси Клайн вместе с ковбоем Копасом, поет, приди, забери меня, папа, голова моя цела, а сердце разбито. Суть в том, что она на любви помешалась, попала в дурдом. Мольнесу никогда уже не отыскать девушку, а когда Хитклиф выкопает Кэти, начнется холодная некрофилия. Меня до сих пор мороз пробирает при мысли об этом, или когда мастиф грызет ее дивную ногу. Я прошлепал к кусочку, заросшему камышом, рассматривая под водой стебли и корни.

Проснулся в тот раз с дрожью. Организм отравлен. Лори вошла в комнату, дала мне чашку кофе. Потом подошла к письменному столу, старательно скрутила самокрутку с накрошенным гашишем, расточительный способ использования гашиша, но милый. Раскурила, протягивает.

– Все твое. Я уже приняла, пока ты спал.

Я сильно затянулся, задохнулся, как можно дольше задерживая сладкий дым, выдохнул и опять потянул. Напоследок кусочек, жую горькую резиновую плотву. Вверх, в воздух, но на сей раз славно. Встал, пошел в туалет, сполоснул далекое лицо, не принадлежавшие мне руки, взглянул в зеркало в свои красные глаза. И на грудь, думая, что соски можно по ошибке принять за глаза бабуина, пупок проходит насквозь на другую сторону. Когда я вернулся, толстушка разговаривала с молодым человеком с пружинистой желтой бородой, которую надо немедленно отодрать. Чокнутый священник из Чосера. Они взглянули на меня, голого, и испарились. Я опустил глаза на свой потрепанный член, который словно лишь недавно прицепили. Лори заговорила о прошедшем годе, да я мало что слышал. Пил кофе из цветного пластмассового стаканчика, наблюдая, как он стекает по трубе в желудок, где образуется черное озерцо.

– Чем ты занимался?

– Что?

– Занимался чем?

– Ничем. Как всегда.

Потом она стала рассказывать о своем романе с художником, неделями пришлось привыкать заниматься любовью с другим. А в подземке ее пытался изнасиловать один мужчина, но когда спускал штаны, она его толкнула. Чуть не получила нервный шок, теперь носит с собой длинную шляпную булавку, чтобы отпугивать таких типов. Помнишь, как мы таскали матрас на крышу Гроув, крутили самокрутки, трахались в уличном шуме, покрывались копотью, если слишком долго задерживались. Я хорошо запомнил шершавую крышу под босыми ступнями. И в тот момент чувствовал, будто ступаю босиком по теплой доске или скребу ногтями классную доску. Она села рядом, теперь плача, всхлипывая, говоря сдавленным голосом, что я должен остаться, будет гораздо лучше, чем раньше.

– У тебя еда есть какая-нибудь? – спрашиваю.

Ошеломленная грубым вопросом, отрицательно мотает головой. Схожу, говорю, куплю какой-нибудь китайской еды; быстро оделся, надел башмаки без носков. Пуговицы на рубашке оторвались, остались только три.

– Ты вернешься?

– Конечно, что за глупости.

Она проводила меня до дверей, поцеловала. Я вышел не оглядываясь и, только ступив на улицу, понял, что не вернусь. Побродил вокруг в поисках поезда до верхней части города. На углу трое юных преступников прислонялись к почтовому ящику, при моем приближении подтолкнули друг друга. Я как бы напрягся всем телом, хоть по-прежнему плыл от гашиша, сунул правую руку в карман, стиснул нож. Когда проходил, один хулиган плюнул, чуть не попав в мои башмаки. Я шел, ожидая, что сзади услышу шаги. Замечательно было б достать всех троих одним широким взмахом. Но тогда я тоже свое получу, уже почти чувствуя боль от раны в боку, нанесенной ножом или пистолетной пулей.

Дальше вверх по восточным семидесятым, милым и безопасным. Первая дверь оказалась открытой, вторая запертой. Номер 24. Нажал кнопку звонка. Огороженный стенами город.

– Да? – донеслось из переговорного устройства.

– Это я.

Дверь загудела, щелкнула. Мраморный вестибюль, абсолютно без запаха. Два трехколесных велосипеда в углу для забавы. Я нажал другую кнопку, услышал, как вниз ко мне едет автоматический лифт, дребезжа тросами. Уже почти рассвело, а поет совсем мало птиц. Вверх в пастельной клетке с зеркалом в углу, чтобы видеть, не скорчился ли насильник, распустив слюни. Прочь, нехороший человек. Твои качалки нежелательны. Лифт остановился. Она стояла у двери своей квартиры, куря сигарету. Ладно. Мы обнялись, но глаза мои были открыты, видя ее вытянутую руку с отведенной от нас сигаретой. Потом отодвинулись друг от друга и зашли в квартиру. Она пристально на меня посмотрела.

– Ты под кайфом и пахнешь.

– Мило тут у тебя. Зарплату прибавили?

– Да, но назад с ребенком не возьмут.

– Хочу посмотреть.

Проследовал за ней через спальню в маленькую смежную спальню, думая, что квартира должна стоить, как минимум, три сотни в месяц, если не больше. Отец мой платил за дом всего шестьдесят шесть долларов. В углу кроватка, другие детские причиндалы, тот самый странный общий сладкий запах, который окружает младенца. Слышу дыхание, но самого ребенка не видно. Смутные очертания головки.

– Мой?

Она закурила другую сигарету, и мы тихо вышли в гостиную. Платье на ней с красивым желтым рисунком, ковер пушистый, очень мягкий; чувствую себя невесомым. Мы сели, глядя друг на друга.

– Я точно не знаю. Мои родители считают, что твой. – Много других вариантов?

– Тебя не касается.

Лицо ее вспыхнуло, она уставилась в потолок. Все в комнате намертво замерло.

– Можно выпить?

Она налила мне бурбона, сверху на дюйм воды, безо льда, как я обычно пью. Заговорила про свои проблемы с поисками помощницы, которая убирала бы, сидела с ребенком, готовила обед. Есть свободная комната, но никто не желает идти «с проживанием». Я демонстрировал глубокую озабоченность и внимание, выпив несколькими глотками