Парижанки - Габриэль Мариус
— Вы знаете, о чем говорится в бумагах? — требовательно спросил мужчина.
— Я знаю всего несколько слов по-немецки, но документы похожи на военные приказы.
— На каком языке вы разговариваете с Герингом?
— В основном на шведском. Он неплохо им владеет. Иногда на французском.
— Я иду в хижину. Через несколько минут следуйте за мной.
Он решительно двинулся в увитый плющом сарай, и девушка, как и было велено, спустя пару минут направилась за ним. Но едва она ступила за порог, как увидела направленный на нее ствол пистолета. Мало того, на нем был закреплен глушитель.
Она попятилась к двери, но человек моментально загородил ей дорогу. Она оказалась в ловушке. Раздался рычащий поток слов на немецком, требовательный, вопрошающий. У Оливии все сжалось внутри. Неужели ее предали? Неужели она по глупости добровольно пошла в лапы гестапо?
Она открыла рот, но не издала ни звука. Человек приставил пистолет ей ко лбу.
— Отвечай, — потребовал он. — Или я убью тебя прямо здесь.
— Я не понимаю, чего ты хочешь, — выдавила она. — Я не говорю по-немецки.
Мужчина щелчком снял пистолет с предохранителя.
— Кто тебя прислал?
— Ты сам знаешь, — она почти задыхалась. — Какого черта! Что ты делаешь?
Он снова заговорил по-немецки, тихо и угрожающе. Оливия прижалась к шершавой стене сарая.
— Я не понимаю. Говорю же, я не знаю немецкого!
Глаза садовника сузились.
— Значит, ты подружилась с Германом Герингом. И насколько вы близки? Ты его любовница?
— Разумеется, нет!
— Зачем ты сюда пришла?
— Чтобы предложить информацию, — яростно зашипела она. — Я американка, черт тебя подери!
— Ты шведка. А шведов на этой войне не отличить от нацистов.
— Я только по происхождению шведка. А ты… — Оливия редко прибегала к бранным словам, но шок от пережитого словно прорвал плотину, и девушка разразилась потоком коротких, хлестких и емких определений.
На удивление, именно ругань убедила Джека в искренности Оливии. Пистолет снова исчез в потайном кармане.
— Если ты предательница, то закончишь на дне Сены, — тихо предупредил он.
Она прижала руки к бешено колотящемуся сердцу.
— Ты напугал меня чуть не до смерти, мерзавец.
— Это еще мелочи. Знаешь, что делает гестапо со шпионами?
— Еще как знаю, черт тебя подери. Гестаповцы убили мужчину, которого я любила.
— Тогда ему повезло. Обычно пленных сначала пытают. Тебе разобьют лицо. Вырвут ногти, будут бить током, пока не потеряешь сознание. Потом тебя приведут в чувство и начнут снова.
— Зачем ты мне все это говоришь? — Ее затошнило от описания пыток.
— Потому что ты все еще можешь собрать вещички и поехать домой, Оливия. Это не игра.
— Я и не считала это игрой.
— Уверена, что готова сделать следующий шаг?
— Иначе я бы не пришла сюда.
Мужчина расстегнул верхнюю часть комбинезона и стянул его до талии. Мускулистый торс под ним оказался обнаженным.
— Снимай платье.
Оливия в ужасе отступила назад.
— Это еще зачем?
— Мы будем заниматься сексом.
— Ну уж нет! — возмутилась она, уже поворачиваясь, чтобы уйти.
— Не глупи. — Джек схватил ее за руку и оттащил от двери. — У нас должна быть веская причина находиться здесь, Оливия. Это первое правило: всегда обеспечь железную причину находиться там, где ты находишься, и делать то, что ты делаешь. Если нас тут застанут, не должно появиться и тени сомнения в том, почему мы прячемся в хижине. Поняла? Теперь снимай платье.
Через минуту, сжав губы, девушка подчинилась. Она все еще дрожала от потрясения. К тому же в сарае было полно старых инструментов, развалившихся корзин и прочего хлама; она ни за что не выбрала бы подобное место для романтического свидания. Стянув платье через голову, в одном нижнем белье Оливия повернулась лицом к Джеку. Он будто даже не обратил внимания на то, что она полуобнажена.
— Долго ты находишься в номере Геринга, прежде чем он проснется?
— Минут пять — десять.
— Можешь прийти к нему раньше?
— Охрана заметит. У его дверей дежурят круглые сутки.
— В комнатах темно?
— Да, пока я не открою шторы.
— Будешь пользоваться вот этим. — Он протянул ей маленький фотоаппарат. — И тебе понадобится свет, так что откроешь шторы.
— И как я пересниму документы, не разбудив Геринга? — спросила она.
— Придумай сама. Камера называется «Минокс». Ее следует держать над документами на определенном расстоянии, определять которое будешь с помощью вот этой цепочки. Прикрепишь ее здесь и будешь опускать камеру над целью. Когда конец цепочки коснется бумаги, объектив сфокусируется там, где надо.
Она взяла у него фотоаппарат в алюминиевом корпусе, оказавшийся совсем крохотным.
— Всех входящих и выходящих из отеля обыскивают, — предупредила она. — Рано или поздно у меня найдут камеру.
— Поэтому ты будешь держать ее в «Ритце» в надежном месте. А мне приноси только кассеты с пленкой: они очень маленькие, и прятать их гораздо проще.
Оливия уже много недель не говорила на английском и соскучилась по общению на языке своего детства, вот только нынешний разговор оказался совершенно не таким, о каком она мечтала. На девушку накатывали волны страха. Ей и в голову не приходило, что придется фотографировать документы в номере Геринга, да еще в его присутствии.
У нее впервые появилась возможность рассмотреть собеседника вблизи. На вид ему было тридцать с небольшим, и выглядел он как человек, много времени проводящий под открытым небом. Говор у него тоже был скорее деревенский, как и у самой Оливии. Скорее всего, связной родом с равнин Висконсина. У него были темные волосы, местами выгоревшие до почти соломенного цвета, а загар явно получил не в шезлонге на пляже. Тело, как и лицо, выглядело жестким и почему-то опасным. Джек напоминал крестьянина, который по субботам ездит в город, чтобы напиться и затеять драку. Единственной чертой, которая выбивалась из образа, были глаза: серые, с умным и прямым взглядом.
— Тебя и правда зовут Джек? — спросила она.
Человек пожал плечами:
— Какая разница?
— Какая разница? — повторила она. — Я ведь тебе свою жизнь доверяю!
— Меня и правда зовут Джек.
Он, скорее всего, лгал. Недействительно, какая разница? Оливия повертела фотоаппарат в руках, стыдясь дрожи в пальцах, но не в силах ее сдержать.
— Мы же не воюем с нацистами. Зачем ты тут?
— Могу задать тебе тот же вопрос.
— Я — то знаю, что
