Пограничник - Павел Владимирович Селуков
– Что вы встали?! Помогите ему!
– Это агония. Ничем не помочь. Выйдите.
– Нет.
Владик умер. Мы вышли из палаты. Владимир Борисович что-то говорил – заключение, морг, свидетельство о смерти – я не слышал. Напротив больницы был киоск. Я купил пять банок «Балтики 7», пачку «Мальборо» и сел на лавку на остановке. Я не думал, что два года не пил и не курил, не думал о рождении свыше, церкви, Боге. Это все не уменьшилось в значении, а просто исчезло. После четвертой банки я позвонил Оле и сказал пьяным голосом, что Владик умер. Я не понимал, какую боль ей причиняю. Сын умер, огромное горе, так еще и муж развязался, запил, вместо того чтобы ее поддержать.
Оля плакала все время, выла, особенно по ночам и когда сцеживала молоко. Отец ночью разобрал и спрятал кроватку. Мать ходила с таким лицом, будто потеряла что-то самое дорогое и никак не может найти. Сестра молчала, как и всем, сказать ей было нечего. Драму не вполне разделяли дед и бабушка. «Родите еще, у Зины тоже первый умер, и у этого, Стасика, с Риткой, помнишь?» Видимо, это поколенческая разница. Дед с бабушкой родились сразу после войны, детская смертность была высокая, да и с детьми тогда не церемонились, но их опыт никак нам, конечно, не помогал, только раздражал.
В субботу мы с отцом уехали в морг. Я спустился в подвал, там была старуха, она позвала меня, я пошел, мы оказались в комнате, посреди которой стоял блестящий стол из нержавейки. На столе лежал голый Владик. Старуха достала одежду. Я узнал распашонку – мы с Олей вместе покупали. Старуха положила одежду на стол стопкой и сказала:
– Не стой, помоги одеть.
– Ты чего?
– У меня руки трясутся, старая.
Я подошел к столу. В четыре руки мы одели Владика. Я старался не смотреть ему в лицо, но все время смотрел. Когда мы закончили, старуха сказала нести Владика в конец коридора, там гроб. Я взял его на руки и пошел. Коридор был длинным. Мне кажется, в том коридоре я лишился рассудка. Впрочем, не навсегда. В конце коридора действительно стоял фиолетовый гроб. Я положил в него сына, поправил чепчик, постоял, потом захлопнул крышку, задвинул шпингалеты, взял гроб под мышку и вышел на воздух.
В машине я поставил гроб на колени, я хотел, чтоб сын еще сколько-то со мной побыл, прежде чем ляжет в землю. Приехали на «Северное». Там ждали Оля и наши родственники. Я донес гроб до могилы, поставил на комья земли. Оля подошла, тихая, как кошка. Вдруг завыла, упала на гроб и стала терзать его ногтями. Я оттащил ее и держал в кольце рук, пока могилу зарывали. Водку копальщики не взяли, до меня долетело: это ребенок. Поехали на поминки к родителям Оли. Я взял бутылку, налил себе стакан. Все зажужжали: ты не пьешь, не срывайся, легче не станет! Молчали только отец и Леонид Сергеевич. Я выпил. Выпил я на ближайшие пять лет, которые помню смутно. Существование мое раздробилось на эпизоды, связанные единственным сюжетом – водкой. Огромное горе, приключившееся со мной, выдало мне индульгенцию. Я пил, потому что мне было больно. Даже когда рана стала зарастать, я расковыривал ее, чтобы снова стало больно, ведь когда больно – можно пить. Но все же это был не прыжок на дно, а сползание.
Отойдя от поминок, я пошел на домашнюю группу, где сказал, что не верю больше в Бога. Стрелков стал увещевать: ты просто на него обижен, это пройдет. Нет, сказал я, если б я был обижен, я бы еще верил, но я не верю. В общем, я ушел. Через год на Пролетарке не осталось ни одной группы. Стрелков собрал семью и попытался эмигрировать в США, но добрался только до острова Гуам в Тихом океане, это территория США, оттуда охотнее удовлетворяли прошения на ВНЖ и в целом въезд в США. Алексей проживет на этом острове десять лет. Его мне будет не жалко, жалеть я буду Алёну. Мне казалось тогда, кажется и сейчас – Стрелков отбрасывал на Алёну злонамеренную тень, как козырек на клумбу, не дав ей вырасти. Он свел ее беспредельный мир к функциям матери и жены, заставив этим удовлетвориться. Если б Алёна попала на кушетку психотерапевта, он был бы погребен под непочувствованными чувствами.
Расквитавшись с группой, я устроился охранником на работу в «United Colors of Benetton». Начальник велел мне стоять возле алярмы – пикающей рамки на входе. Постояв час, я сел на пуфик. Магазин был пуст, продавщицы поправляли одежду на манекенах. Через стеклянную дверь я видел Компрос – ограду, скамьи, липы. Снег уже лег на тротуары, но таял, выкатило солнце. Хотелось выйти из магазина, сесть на лавку и съесть горячий суп, который дала мне с собой мама. Оля пошла в Политех, ей оставался последний курс. Преподаватели сменились, и никто, кроме ее подруг, не знал о трагедии. Оля окунулась в учебу с головой. Сексом мы перестали заниматься. Мы это не обсуждали, видимо, мысль о сексе нам обоим казалась чудовищной. Оля переживала боль, как кошка, – в темном шкафу одиночества. Я, наоборот, хотел ее из себя выговорить, выкричать, выбредить, и пьянки с собутыльниками были тут как раз кстати.
Я сидел на пуфике. Ко мне подошел начальник и понес:
– Ты чё сидишь?!
– А чё?
– Нельзя сидеть!
– Почему? Нет же никого.
– Неважно. Встал! Тебе за что платят?
– Чтоб я воров ловил.
– Каких воров? Смена на ногах. Встал!
– Двенадцать часов, что ли, стоять?
– Да! Кроме обеда! Вставай!
Я встал, ушел в комнатку охраны, согрел в микроволновке суп, стащил пластиковую ложку, оделся и пошел на Компрос, бросив начальнику, что уволился. Так в моей трудовой книжке появилась запись об однодневном трудоустройстве. Вскоре таких записей станет несколько. Я не мог работать. Любая работа казалась мне бессмысленной. Я все чаще думал о призвании. Есть ли оно у меня? Когда был жив Владик, у меня была роль – отец, был смысл – воспитать сына, а какой смысл у меня сейчас, зачем я живу? Чтобы зарабатывать деньги и тешить мясо? Лучше уж тогда умереть. Скажем, в бою. Я углубился в книги. Если раньше я открывал их ради Маши, то теперь ради смысла и ничего другого. От Бердяева я отдрейфовал к Шопенгауэру, Шиллеру, Канту, прочел Сартра, Камю, кое-как осилил Бодрийяра. Понял мало.
К Новому году из семьи ушел отец. Была сцена. Мать плакала, отец смотрел куда угодно, только не на нее. Я попытался их помирить. Умничал из книг. Но потом понял, что помирить можно поссорившихся близких, а они чужие. А потом даже понял, что это правильно, ведь между ними нет любви, а любовь – это единственное, что оправдывает брак, секс и детей, если верить Бердяеву. Отец переехал в Гамово, село неподалеку от Перми, воссоединился с природой, которую всегда любил. Есть гипотеза, что человек так и должен жить – охотой, собирательством и натуральным хозяйством. Город убивает нас стрессом, мы к нему не готовы. Может, это ерунда, но деревня и правда сделала отца спокойнее и мягче.
Из нашей семьи исчез основной кормилец. Поначалу отец помогал деньгами, но та семья тоже требовала денег, и его выбор был очевиден. Как-то я заглянул в коммунальный квиток и впал в ступор – долг был сто тысяч. Мама, Даша и Оля бросали на меня взгляды. Я должен был стать новым кормильцем. Логика жизни подталкивала меня к новому преступлению. Я думал про хлебную квартиру, заводской сейф, ломбард, маску и обрез. Но я не мог. Смерть сына усилила мою биполярку, смены фаз стали радикальнее. Три дня я лежал в прострации с книгами, потом просыпался и чувствовал такую страшную энергию, жажду, влекущую меня к бутылке, что тут же бежал на улицу. Первый год, пока я опускался, у меня были какие-то деньги, я брал их у отца, мамы, Оли. Но через год деньги мне давать перестали.
