Пограничник - Павел Владимирович Селуков

Я выпрашивал их у бабушки, но как-то она сказала, что не может давать на мое самоуничтожение. Тогда же я подружился с Артёмом Листопадовым. Он ходил к Стрелкову на группу, страдал запоями и безответной любовью к Полине – миловидной блондинке, которая прожила с Артёмом год и ушла. Он лелеял ее образ, как я Машин, и действительно сочувствовал моему горю. Сейчас я думаю, что у Артёма тоже была биполярка, наши фазы совпадали или синхронизировались, не знаю, возможно ли такое. Артём работал установщиком домофонов в маленькой конторке, где его очень ценили. Он мог три дня пить, потом четыре работать, и это всех устраивало. В периоды недолгой ремиссии, а бывали и такие, мы с Артёмом играли в шахматы у меня во дворе на железном столе, там собирались деды, играли на победителя, по кругу. По шахматной силе мы с Артёмом шли ноздря в ноздрю, боролись серьезно, за что еще больше ценили друг друга и уважали. А еще мы на равных играли в настольный теннис. Шахматы и теннис наделяли наши отношения приятным духом состязательности.

В пьянках и безделье прошло два года. Оля не уходила от меня, потому что в ремиссии я снова превращался в ее любимого Пашу, подогревая надежду, что смогу побороть алкоголизм и депрессию. Мы даже съездили к государственному психиатру, который порекомендовал мне больше заниматься спортом. Сестра поступила в СПбГУ и уехала в Петербург. Отец, сестра… Кто следующий? Моя жизнь расползалась, как обоссанный Банди линолеум. Мать взяла кредит – погасили долг за квартиру, чтобы накопить новый. Я пошел работать на завод, но не смог пройти медкомиссию. Представил все эти очереди, кабинеты и понял, что это выше моих сил, нет. Это действительно было время моего бессилия. Смысл, который я искал, отыскался в самоуничтожении, но не напрямую, а как бы бессознательно, но оттого нисколько не слабее, ведь я вкладывался в него, как в любимое дело.

Однажды Артём позвал меня на пьянку к нему домой. Был июнь. Артём жил в том же доме, где жили Олины родители и где была квартира, которую я обворовал. Сейчас, когда я это пишу, меня охватывает почти мистический трепет, как легко упаковываются драмы всей моей жизни в одну хрущевку.

В квартире были незнакомые мне люди и знакомые – Артём, Таня Луганова, Чернозём, Гоша и Аня Дягилева. На столе стояли водка и пиво. С Аней мы дружили в детстве: катались на великах в Закамск, играли в «квадрат», ходили на кладбище собирать конфеты с могилок, носились по стройке, играли в палку-банку, качались на «кузнечиках», кто знает эти опасные качели, оценит всю их интимность. Аня и тогда была симпатичным ребенком, но сейчас передо мной сидела писаная красавица, слегка надменная, как собственная фамилия.

Артём принес стул, поставил рядом со своим, выпили, заговорили о ерунде. Я смотрел на Аню. После третьей стопки мне стало казаться, что я не добрал в смысле женщин. Проститутка, Катя и Оля, а мне ведь уже двадцать семь. Аня была девочкой-пацанкой, ею и осталась. Выпив, я спросил:

– Ань, как дела?

– Пока не родила.

– Да я серьезно.

– Паша, отвали, у тебя жена есть.

– Я не в этом смысле.

– Нет никаких других смыслов.

– Ты специалист по смыслам?

– Да.

В таком ключе мы препирались полчаса, кажется, находя в этом взаимное удовольствие. Через полчаса пришел брат Тани и принес «соль». Это китайский синтетический наркотик. В 2009 году его продавали открыто в киоске на Центральном рынке, пользуясь тем, что его химический состав еще не был включен государством в реестр наркотиков. Со времен «Балтийского» банка я не пробовал наркотики. На моих глазах стол превратился в маленькую лабораторию: возникли шприцы, скляночка… Употребили.

Это было похоже на фен, только по-другому. Поэтому, наверное, из наркотиков так трудно выбраться – ты до конца не понимаешь, как это работает. Помню, я сел на унитаз и закрыл глаза. Квартира наполнилась не слышимыми ранее звуками. Я вышел из туалета и уставился на лампочку, она показалась мне невероятно красивой. С кухни пришла Аня, оплела мою шею руками и поцеловала с языком. Никогда ни один поцелуй не причинял мне такого острого наслаждения. Целуясь, мы оказались в ванной, разделись и встали под душ. Аня тут же опустилась на колени и взяла в рот. Она сосала, лизала яйца, но член не вставал. Тогда я поднял ее, сел и стал лизать ее набухший клитор. У меня свело челюсти, но мне нравилось, я даже подумал – вот бы всю жизнь ее лизать. Аня кончила, заставила меня лечь, подложила под колени полотенце, встала на колени и снова вязла в рот. В дверь постучали. Туалет и ванная у Артёма были совмещены. Люди рвались по нужде, но их не пускали. Аня шептала – расслабься, ты напряжен. Я не был напряжен, но расслабиться пытался, я не знал, что это особенность моего организма – заниматься сексом только в трезвом состоянии, ни в сильно пьяном, ни в наркотическом у меня не стоит. В едва пьяном еще возможно, но стоит чуть перебрать… Как потом сказал Артём, «вы проторчали в ванне три часа, люди на улицу ссать ходили». Поднять мой член Ане так и не удалось. Мы оделись и вышли из ванной. Артёма я нашел в дальней комнате. Он, Чернозём и Гоша сидели на диване и мастурбировали на порно. Не скажу, что в тот день я стал наркоманом. Я даже просил в будущем делать мне дозу поменьше, больно уж не хотелось участвовать в коллективной мастурбации. Хуже другое. Я влюбился в Аню.

После употребления «соли» наступают последствия, мозг, принявший ванну дофамина, возвращается к заводским настройкам, и это невыносимо. Спасает от этого сумрачного бессонного состояния только алкоголь. Или героин, но его у нас не было.

В пьяном виде я пришел домой и сказал Оле, что люблю Аню. Со мной была группа поддержки – Артём и прибившийся к нам в ночи Киса, у которого тоже начались проблемы с верой. Оля схватила рожок для обуви, длинный, как гладий, и стала рубить нас в дрова, наотмашь, особенно досталось нерасторопному Кисе. На улице меня ждала Аня. Рассвело. Пошел теплый дождь. Парни ушли по домам. Мы с Аней взялись за руки и пошли гулять по Пролетарке.

Через три часа мы чуть придем в себя, стыдливо-холодно расстанемся и не увидимся два года. Дома я буду валяться у Оли в ногах и клятвенно отрицать какую-либо сексуальную связь «с этой шалавой», обвиняя во всем Чернозёма и проклятую «соль», которую он подмешал мне в водку. Оля поверит. Я и сам в это почти верил, таким искренним я себя ощущал.

Через пару дней мания отступила, и ко мне пробилось чувство вины. Между мной и Олей наметилась трещина, и мне казалось, что я замажу ее трудоустройством. Мы с Денисом пошли устраиваться на завод. На медкомиссии, которую на этот раз я осилил, выяснилось, что у меня диабет второго типа. Надо было менять жизнь – скидывать вес. На группе с ее вечными конфетами я растолстел с восьмидесяти до ста шести килограммов. А еще надо было бросать пить, ходить на пробежку, не есть сладкого. Ничего из этого я не сделал. Я продолжил жить как жил, потому что у сверхлюдей не бывает диабета. Я отмахнулся от него, как от легкой простуды. С заводом я поступил так же. Отработал смену, там надо было орудовать ломом – выкорчевывать бетонные плиты из железных опалубок. Вышел на вторую – в ночь – из мозолей пошла сукровица, поясница кричала. Я бросил лом и уволился. Мало того, что это противоречило воровскому закону, так еще и моему телу. Примерно в это же время диабет деда превратился в гангрену. События понеслись вскачь. Ему отрезали большой палец, следом ступню, а потом и ногу до колена. Дед страдал от фантомных болей. Он исхудал, его глаза блестели постоянным влажным блеском. Они напоминали мне глаза моих жертв в терминальной стадии запугивания. Я подолгу сидел у его кровати. Дед всегда был для меня утесом, но тут в нем проступило столько человеческого, такая искренность, даже любовь, что я не мог не быть с ним. Иногда дед видел невидимых людей, как отец, когда напьется. Может, это родовая примета и я тоже увижу своих мертвецов перед смертью? Однажды деду стало совсем плохо – заболел