Волк. Ложное воспоминание - Джим Гаррисон
Лежу, снова слыша ее в ванной, чувствуя столь всеобъемлющую меланхолию, что почти невозможно глотать. Прошла через комнату в желтом платье, не посмотрев на меня. Я встал, оделся, закурил сигарету, выглянул сквозь жалюзи вниз на улицу. Через дорогу французский ресторан, люди выходят из автомобилей у бровки тротуара; поганое заведение, где меня посадили бы в туалетной кабинке, сунув еду на крышку унитаза. Мы там обедали с ее родителями, которые мило со мной обращались, любезно, без снисходительности. Удивительно: ее отцу, брокеру из Атланты, явно нечего делать. Впрочем, им наверняка известно, что их дочь спит с черными, поэтому я, должно быть, представляю собой шаг вперед. Вид у них был опечаленный, но ведь она – единственный ребенок; я в то время думал, не имеет значения, сколько у тебя денег и власти, когда твои дети вновь и вновь приносят огорчения. Мои собственные родители были бедны, я искусно сделал их несчастными. Ее отец спросил, как я жить собираюсь. Или не собираюсь, подумал я в тот момент, так как мы допивали четвертую бутылку вина, а перед обедом приняли по несколько мартини в нервной обстановке первой встречи. Говорю, запланировал сделать карьеру в Организации Объединенных Наций. Просто с языка слетело; все трое странно на меня взглянули. Отец подтвердил, что в ООН можно сделать интересную, если не выгодную карьеру, а я ел шоколадный мусс вилкой, непроизвольно кусая ее каждый раз. Хотелось сообщить, что их дочь купила мне спортивный костюм, в котором я тем утром пришел в «Триплерс». Стоял у магазина, поджидая ее. Пороху не хватило объявить о своем намерении написать эпическую притчу об упадке Запада, не говоря о Севере и Юге, фактически обо всем долбаном мире. Ничто не позволяло судить, сколько выпила ее неразговорчиво элегантная мать. Мы вежливо расстались на улице, после того, как Барбара условилась завтра отправиться с матерью в магазин; они пошли к Пьеру, мы вернулись в квартиру, трахнулись по-собачьи в прихожей перед зеркалом. Вот уж, действительно, Организация Объединенных Наций; она попросила, чтоб я произнес образцовую речь. Прикинулся гигантом, в качестве микрофона использовал член, сказал речь о том, что миру необходимы сортиры, не разделенные по половому признаку. Еда не имеет значения. Этот вопрос естественно встанет впоследствии.
Пошли на кухню, съели омлет с беконом. Какое-то время лениво беседовали, потом я зашел в гостиную, взял пиджак. В дверях поцеловались, она попросила взять шестьдесят долларов, лететь домой, не голосуя на дорогах. Я взглянул на три двадцатки, снова поцеловал ее, вновь задохнулся. Хотел сказать, что по-прежнему ее люблю, только это само собой разумелось и было бессмысленно. Она проводила меня к лифту, я в последний раз видел желтое платье между скользнувшими навстречу друг другу створками.
Набралось достаточно дерева, чтобы костер горел всю ночь; надо было бы захватить с собой фуфайку. На растопку отодрал от сосны сухие сучья, ветки. Остается, как минимум, два светлых часа, только хочется быть абсолютно готовым. Луна уже поднялась над верхушками деревьев на дальнем краю озера, сквозь нее все видно, как сквозь диск из прозрачной кальки. Леска дернулась, я ее вытащил, но без улова, поэтому опять забросил с новой наживкой. Что-то там есть, будем надеяться, не мелюзга. Внимательно слежу за леской – пугает перспектива просидеть ночь с пустым желудком. Слышал, будто корни кувшинок вполне можно есть, да вечер прохладный, не хочется снова лезть в воду. Проведу ночь, глядя, как луна хоронит себя в воде, желая оказаться где угодно, даже на той же самой луне, в космическом корабле, когда она захоронится в озере. Утонуть на безводной луне. Разжигаю растопку, медленно подбрасываю сучья, гнилые, но высохшие поленья, пока не взревел огонь, потом сую огромный кусок плавняка, который наверняка будет гореть всю ночь. Думаю о магазинах, торгующих олениной, об оленьем седле, которое ел у «Люхова»[77]. Куча тамошних менестрелей практически сгубила мясо. Надеюсь, на них свалится огромная рождественская елка. Леска вновь дернулась, крючок на сей раз впился, вытащилась небольшая ручейная форель. Хотя нужен десяток таких на достойный обед, взял зеленый прут, сунул в жабры, принялся жарить рыбу. Очень неудобно; будь у меня фольга, ел бы отличную запеченную, не обугленную рыбу. А будь у меня с собой соль, съел бы сырую, как делал множество раз с небольшим количеством уксуса и соли, попробовав это блюдо в одном японском ресторане. По субботам и воскресеньям мы всегда ели сырую селедку в рассоле. Отец мой ел сэндвичи с икрой с сырым луком, дед часто завтракал жареной соленой селедкой. Непонятно, как он дожил до восьмидесяти восьми, съедая столько жареной свинины и сала, то есть некопченого бекона. Щека вечно раздута от жевательного табака, постоянно принимается немалое количество дешевого чистого виски. Сосед ослеп от сильного пристрастия к самогону, хотя в голове у него уже была вставлена металлическая пластинка со Второй мировой войны. Не сильно по нему горевали – было у нас подозрение, что он травит собак, обнажается перед школьницами, трахает своих гернсийских коров. Меня самого никогда не тянуло к животным, однако я читал, будто это бывает нередко. Фу. Милая свинья. Свиньи ужасно страстные, боров конвульсивно трясется, брыкает розовыми ногами, сделав дело. Пригодился бы сейчас кусок копченой ветчины, сожрать бы его без готовки, рыча в темноту за костром. Мое мое мое. Мое свиное мясо. Я всегда любил свиней; радикалам лучше бы назвать копов овцами, зебрами, морскими петухами. Первый петух предвещает снежную бурю через двадцать четыре часа. Лопаю рыбку, хотя лишь частично прожаренную. Ради Христа, отправьте караван с солью. Отодвинулся от костра, улегся на постель из папоротника, собранного для защиты от сырой земли. Хорошо было бы взять с собой спальный мешок и ружье, так как я боюсь темноты, а луна еще почти полная. Или чтоб из болота вылезла модель из «Вога», холодно интересуясь, где это она, черт возьми. Примет меня за темного, немыслимо романтического дикаря, мы начнем играть в лесную нимфу. Соснул немного, проснулся от шума в кустах позади,
