Волк. Ложное воспоминание - Джим Гаррисон
Глава 5
Дом
Некоторые воспоминания имеют свойство алебастрового транса – вплываешь в те места, где они засели в мозгу, белый храм, беседка средь купы деревьев. Когда я завел машину, еще поеживаясь после купания, то полностью избавился от паники, поняв, что бессознательно гадал со страхом, заведется ли автомобиль; угроза пройти пешком пятьдесят миль настолько велика, что о ней даже думать не стоило. Поехал очень медленно, совсем остановился там, где три ночи назад тень перебегала дорогу; никаких следов, впрочем, такой сильный ветер, потом дождь… Не могу убедиться, будто видел призрак. Помню, Барбаре приснился кошмар, и она решила просидеть всю ночь, уверенная, что в дневном сне кошмар не вернется. Меня разбудил ее голос, думал, кто-то пришел, открыл глаза, светает, она сидит в кресле перед окном, открытые венецианские жалюзи отбрасывают на ее тело полоски розового света, одна полоска на волосах, дальше на шее, на груди, на животе, на коленях. Я позвал ее обратно в постель, и она моментально заснула. Мне ее было жалко; потом, глядя на лицо на подушке, я пожалел все создания, боящиеся темноты, и тварей, которые принуждены жить во тьме. Другое похожее воспоминание: я лежу на траве во внутреннем дворе, положив голову на бедро Лори, слушаю грегорианские песнопения, смотрю, как с дерева над нами падает кленовая почка, летит с бесконечной плавностью к моей голове, промахивается на несколько футов, но в музыкальной паузе в долю секунды слышу, как почка упала в траву, точно так же, как однажды слышал стук лапы ласточки, севшей в лесу на сук. Другой храм связан с невыносимым ужасом, в нем смешались две картины, сочетавшиеся в моем мозгу, хотя и разделенные годами. Первая: умываюсь в Неваде в ирригационном канале и вдруг вижу рядом гремучую змею, в мгновение ока взбираюсь на берег. Эту картину сопровождает другая, когда я в четырнадцать лет заблудился на оленьей охоте. Темно, холодно, деревья черными колоннами стоят передо мной. Я, как было условлено, быстро выстрелил трижды подряд, из ружья летит синее пламя, которое ослепляет меня, а запоздавший звук оглушает. Эхо еще не умолкло, раздался ответ отцовского ружья, я быстро повернулся к источнику звука, чтобы эхо не обмануло меня.
Выезжаю из леса в загадочном непривычном спокойствии, сомневаясь в его долговечности: я так часто менял свою жизнь, что наконец решил никогда не иметь ничего, что можно было бы менять, – делать какие угодно ходы на плоскости, словно при игре в китайские шашки, но все эти ходы совершаются на тонкой корке, ничего не шевеля в глубине. Некий мрачный фатализм, с которым я живу, касается геометрических проблем, – работ, алкоголя, женитьбы, а также естественно сопутствующих безработицы, трезвости, измен. Возможно, все истинные дети протестантизма жертвы такой самопомощи – понимание закона жизни связано со ступенями, тропами, указателями, лестницами. Св. Павел в красной каменной пустыне старался не думать о женщинах. Точно так же, как я думаю сейчас о виски. Доеду до большой дороги, остановлюсь на заправке, закажу номер в отеле в Ишпеминге, а добравшись туда, обязательно приму душ, спущусь в бар, напьюсь до коматозного состояния, чего определенно заслуживаю. Сознательность – просто тип работы, к которой я не способен сознательно себя принудить, болезнь вызывает головокружение, умственную лихорадку, чувствуешь себя несчастным. Возможно, царь Давид крепко пил под пологом своей палатки в ночь перед битвой.
На дороге стоят ватерклозеты, которых тут не было семь дней назад. К нескольким первым я подкатил слишком быстро, наткнулся задом на цистерну с бензином. Вылез оценить ущерб, увидел только свежую царапину. Облегчение. Проследовал дальше потише, пока не перевалил через вершину холма, где дорога пересекает неиспользуемую бобровую плотину с болотом слева и запрудой справа. Вода из переполненной запруды промыла в дороге глубокую канаву, ясно: нет ни малейшего шанса без часа работы. Проклял лесорубов, которые не следят за дорогой, хоть и не хочу, чтоб они по ней ездили. На цыпочках спустился с холма босиком – пускай подсохнут покрасневшие ступни, – взглянул на лощину. Услыхал плеск в запруде, увидел расширявшуюся кругами рябь, и дальше то же самое. Форель. Удочки нет. Я до того разозлился, что готов был стрелять в нее из ружья. Клаустрофобия последней минуты заставляет меня забывать вещи в надежде найти еще что-нибудь. В задницу всех на свете гуру, советы и выводы. С немалыми страданиями надел ботинки, стал таскать любые мертвые стволы, какие нашлись под холмом, обрубая топориком сухие ветки. От злости вижу все вокруг в каком-то красном ореоле, срываю пропотевшую рубашку. Забросал яму примерно за час, пулей послал машину, проломился через кучу сучьев, чуть не потеряв управление. Дальше пошло безобразное дребезжание, либо подшипник колеса, либо карданный шарнир. Всю жизнь ненавижу машины; мы с одним приятелем много лет назад, пьяные, вдребезги расколотили «Плимут–47» на шестидесяти милях в час. Работали в то время плотниками, разбили молотками окна, приборную доску, а когда доехали, расстреляли из пистолета шины.
Я взглянул на спидометр. По прикидкам до главной дороги и до середины дня еще около тридцати миль. Доеду до Ишпеминга вовремя, успею купить чистую рубашку и брюки. Отель обслуживает главным образом горных инженеров и тех, у кого деловые связи в Кливленд-Клиффс. Качество руды в конце концов снизилось, но кто-то открыл железистые кварциты, и в городе снова начался бум. Я однажды подметил сходство между Ишпемингом, Хоутоном и английскими шахтерскими городами; даже у людей одинаковый отрешенный молочный взгляд, свойственный тем, кто треть жизни провел под землей.
Отчасти причина столь частых здесь забастовок в том, что шахтеры время от времени доходят до точки, когда больше уже невозможно жить кротовой жизнью. «Калумет-Гекла» вынуждена была закрыть медный рудник после двухгодичной забастовки. Шахту залили водой, и жизнь тысяч людей виртуально погибла.
Снова замедлил ход, переехал колею, показались следы на рыжеватом песке. Вытащил из рюкзака книгу Мюри, но это оказались следы койота. По-прежнему злюсь на все, а когда, наконец, выбрался на главную дорогу, сообразил, что чувствую не привычные страхи. Предостерегающее ощущение. На хрен темноту, машины, электричество, огонь, полицию, Чикаго, Агню[82], университеты, боль, смерть, психологию морской пехоты. Даже землю – гнилой помидор, гибель в пламени взрыва, медленное разложение ядра. Включил радио, поймал конец
