Волк. Ложное воспоминание - Джим Гаррисон

Или снова ковбойская глупость привела нас туда, где мы есть? Остановился у заправки позвонить, заказать номер. Впервые за неделю обратился со словами к другому человеку, сказал: «Залейте полный бак бензина».

– Почему мы не женимся?

– Потому что ты шлюха.

– Больше не буду шлюхой.

– Не выйдет.

– Получу работу или деньги, поедем в Мексику.

– Не хочу ехать в Мексику, и у нас нет машины.

Хочу только 500 кубических сантиметров. «Триумф». У меня три доллара, а он стоит восемь сотен. Я перевернулся в постели, посмотрел ей в глаза, которые, как всегда при подобных беседах, представляли собой два озерца ореховых слез.

– Я не хочу работать и никогда не работал.

– Наверно, ты меня не любишь.

– Точно.

Встал, выпил чашку чуть теплого кофе. Кругом полнейший кавардак – следы вечеринки, застарелый табачный дым, липнувший к коже. Я вышел на озонный воздух, направился к Пятой. Обслуживающий персонал заходил в многоквартирные жилые дома на дневную работу. Взглянул через улицу на Метрополитен, на третью ступеньку, где часто сиживал с Лори, дальше, на раскинувшийся позади парк. Ни одного квадратного сантиметра без окурка. Мы занимались любовью у Иглы Клеопатры, на скамейках, у заборов, на траве, за камнями, у деревьев. Однажды чуть не споткнулись о симпатичную цепочку педиков у Западного Центрального парка. Никто не вякнул. Пошел к ист-сайдской автобусной станции, сел в автобус до Ла-Гуардиа. За сорок восемь часов выяснилось, что я оказался не в том месте не в то время, да еще и не по тем причинам. Обуреваемый тоской, проспал весь путь до Детройта, самого поганого нашего города. Потом полет в Лашинг с какими-то законодателями, с виду столь же тоскливыми. Стоял март, когда все тоскуют, хотят вылезти из грязной холодной норы, сменить шкуру. Моя последняя исследовательская экспедиция. По телефону мать Лори не дала ее адрес, проговорив с гнусавым выговором Бронкса: «Достаточно бед причинили». Нет, нет, конечно. Вернусь в пятизвездочный ВАК, пожалеешь тогда, миссис Климакс. Матери стерегут двадцатилетних дочек, ежедневно проверяя плеву, не случилось ли чего. Я сел в свою машину, поехал домой, поддавая газу в полном молчании, направляясь на север. Три месяца просплю, прежде чем сделать следующий шаг.

Стою перед зеркалом в полный рост в ванной, в новых брюках из плотной солдатской холстины, в гавайской рубашке с короткими рукавами, рубашка со скидкой за три доллара. В зеркале я тот же самый, чуть сильней загоревший, обветренный, фунтов, наверно, на десять легче; бесхарактерно слабая челюсть, левый глаз вывернут, сам по себе ищет незримых приключений. Пересадка роговицы – как минимум, пять штук. Оказаться бы в Сан-Франциско с ожерельем на шее, трахнуть старлетку, пока в пепельнице еще дымится трубка с гашишем. Допи-дипа-дик. Сразу всего не получишь, Брэд. Успокойся на своей отраве. В обеденном зале достался плохой столик в углу, зарезервированный для преступных типов и совсем не стильных рыбаков; фактически, за этим же столиком я сидел два года назад. Поднял указательный палец, подошла официантка.

– Сиг, жаренный на палочках, бифштекс на ребрышке с кровью.

– То и другое?

– Да.

– Сразу?

– И тройной бурбон с водой безо льда.

– Аперитив?

– Нет.

Бурбон выпит в три длинных глотка. О, какая невероятная облегчающая теплота. Да здравствует виски. За несколько мгновений схватил «кайф», по выражению моих друзей-приятелей, пустой вакуум слегка кружится в черепной коробке. Ноги немеют. Сначала съел рыбу, поспешно глотая огромные куски, потом неторопливо занялся мясом на ребрышке. Для разнообразия вполне недожаренное, в середке холодноватое. Взял косточку, начал грызть к возмущению мистера и миссис Америка за соседним столом. Спорю: мамочкин день рождения или годовщина женитьбы. Уведи ее на вечер от жаркой старой плиты, пусть наденет пасхальное платье и шляпку. Я встал, испустил непроизвольную звучную отрыжку, эхом вернувшуюся ко мне с дальнего конца обеденного зала. Многие вытаращили глаза, я приветственно махнул рукой в легком смущении. Извините, ребята. Теперь погулять, скупить все журналы, газеты, имеющиеся в этом промышленном городе, и тур по барам.

«Лайф», «Тайм», «Ньюсуик», «Спортс иллюстрейтед», «Плейбой», «Кавалер», «Адам». Не стал покупать «Жизнь на свежем воздухе», «На спортивных полях» и «Форчун». Жалко, нет порнографических журналов. Забыл уже, как они выглядят. Три бара до того безлюдные, запущенные и облупленные, что трудно допить спиртное, в воздухе висят певучие голоса с финским акцентом. Вернулся в гостиницу, в бар на первом этаже с красивой сияющей стенной росписью с изображением ловли форели и горнорудного оборудования. Молодой бармен тепло меня приветствовал «привет, спортсмен».

– Двойной «Бим» с водой безо льда.

– Много наловил?

– Одна мелкота.

Завязали беседу о реках Верхней Пенсильвании, к которой присоединились еще несколько человек. Красивые названия, круглые на языке: Блэк, Файерстил, Салмон, Гурон, Йеллоу-Дог, Стерджен, Балтимор, Онтонагон, Ту-Хартед, Эсканаба, Биг-Седар, Фокс, Уайтфиш, Дриггс, Манистик, Такваменон. Я рассказал несколько скромных вежливых врак, они в ответ предложили столь же подозрительные рыбацкие байки. Очень дружелюбно угощали друг друга по кругу, пока я не почувствовал, что мозги достаточно отупели для сна. В номере свалил на кровать пачку журналов, сделал один последний глоток перед сном из новой пинты на завтрашний путь. Пролистал журналы от картинок до спортивных новостей, до выставленных на обозрение грудей и несмешных шуток. Еще выпил. Не хочу здесь быть. Где моя старая палатка? На сиденье бульдозера. Где мой рассудок, почему он не хочет сейчас умереть? Пофантазировал о Британской Колумбии, собраться туда на три месяца с кольтом «магнум» 44-го калибра на случай собачьих гризли. На катере береговой охраны до Белла-Кула, оттуда на восток без проводников и путеводителей, с удочками, сушеными продуктами. Отшельник. Пять фунтов табака «баглер», бумага для самокруток «зиг-заг», но ни травки, ни виски. Встречу индейскую девушку, трах-тах-тах. Мертвый член. Или вернусь с женой, забыв десятилетие, все написано, как говорится, у всех были плохие времена. Хорошо бы возвратиться на двадцать лет назад, доить коров вечером перед едой, раскладывать между стойлами силос. Лошадям овес с сеном. Люцерна уже такая густая, что в ней не пройдешь. Давно ли я был дома, где теперь никто не живет?

Средний завтрак с похмелья, слишком много стаканов воды со льдом. Заказал ветчину, яичницу, картошку, двойную «Кровавую Мэри».

– Бар закрыт.

– Можно повидать менеджера?

– Его нет.

– А помощника менеджера?

Ко мне прислали администратора из-за стойки, который отправился вниз за выпивкой. Я дал ему бакс на чай, откинулся на спинку стула. Двое мужчин в дальнем конце обеденного зала читали каждый свой экземпляр «Уолл-стрит джорнал» в