Пограничник - Павел Владимирович Селуков

повесится она или утопится, как раз и Волга рядом. Чупринин и Курчаткин вяло призывали писателей к порядку, видимо, они такого уже насмотрелись. Я вообще не понимал, что делать, потому что не прочел ни одной работы. Мне было не до чтения чужих работ, когда я пишу собственную, это сбивает. Каждый день таким вот образом разбирались на атомы двое несчастных. Интерес к семинарам я потерял на следующий день утром. К моему столику за завтраком подошла девушка с необыкновенно шедшей ей чалмой на голове. Красивое породистое лицо, умные глаза, дерзость какая-то непонятная, но привлекательная, и еще что-то. Словно цыганку научили держаться в высшем свете, но недостаточно хорошо, и она каждую минуту ждет позорного разоблачения. Не знаю, может ли это все поместиться в лице, но я это увидел. Девушку звали Глафира, она жила в Москве, была замужем, растила сына и отучилась во ВГИКе на кинорежиссера. Тремя годами меня старше, она излучала нервность и уверенность. С того завтрака мы расставались с ней только на ночь. Мы не целовались, не обжимались, не сводили беседы к сексу. Мы говорили об искусстве, и эти разговоры были лучше секса. Я не пытался выглядеть образованным, напротив, моим оружием стала бесстыдная искренность. Ей это нравилось. А мне нравилось, как она меня образовывает. Зыбкость наших отношений поддерживала крепкая схема, где она была просвещенной римлянкой, а я – диким варваром, тянущимся к знаниям. Я был влюблен в нее, но как в иной вид женщины, которого я раньше никогда не знал. Я любил в ней ее инаковость для меня, а не женщину как таковую. Расстались мы трагически, в острой фазе нашего платонического романа. Я увозил с собой заметки: «прочесть улисса, посмотреть висконти, бунюэля, четыреста ударов трюффо обязательно!!!, мамлеев, пушкинский дом, катулл». Что увезла она, я не знаю. Мы договорились созваниваться и встретиться в Москве, если вдруг я там окажусь. Мой поезд отходил до награждения лауреатов. Помню, я лежал на полке и думал: большая она или нет? А потом стал писать рассказ, который войдет в книгу «Как я был Анной» под названием «Творческая кровь». На полустанке ко мне пробилась эсэмэска от Глафиры: «Ты выиграл стипендию. Поздравляю!!!» Как-то вечером я включил ей на телефоне песню Сергея Наговицына. Там были такие слова: «Глафир, я умоляю, дай больше денег корешам, пускай гуляют, ко мне покамест не спешат! Глашка, я помню все до мелочей, твои кудряшки…» До песни она говорила про киноязык Бунюэля. Соединение высокого и низкого, Наговицына и Бунюэля получилось таким смешным и органичным, что будто бы даже соединило нас, притиснув друг к другу сквозь все препоны. Через шесть лет я посмотрю «Затмение» Антониони и вспомню ту победу над отчуждением, поняв, что такие победы всегда случайны и никогда не нарочиты.

Конечно, о своем романтическом увлечении Оле я ничего не сказал. Да и о чем тут говорить? Ничего ведь не было! Эту фразу я твердил как заклинание, изо всех сил игнорируя слова Христа о прелюбодее, прелюбодействовавшем в сердце своем. Однако Оля заметила во мне какую-то перемену. Через два дня после моего возвращения она заглянула мне в глаза и спросила настолько преувеличенно легким тоном, что тяжелее не бывает:

– Влюбился в кого-нибудь?

– С чего ты взяла? Какая глупость! Я тебя люблю!

Последнюю фразу я произнес с таким пылом, что он сошел бы за искренность, не покрасней я как помидор, и не улыбнись растерянно. Ясность внесла Глафира. Оля пользовалась моим старым телефоном и установила туда Телеграм, но установился мой. Оля об этом умолчала, решив понаблюдать за моей тайной жизнью. Наблюдения дали всходы. Выдержав в разлуке неделю, Глафира отправила мне свои эротические фотографии – нюдсы. Мы с Олей ознакомились с ними одновременно, сидя в соседних комнатах. Глафира на снимках была топлес и где-то на море, в тропиках. Нагота ей шла. Качество снимков передавало даже морские капли на ее груди. Оля ворвалась в комнату и стала тыкать в меня телефоном, будто шпагой. Я отбивался. Да, мы знакомы. Обсуждали кино. Нет, между нами ничего не было. Клянусь Иисусом Христом! Я не знаю, зачем она прислала фотографии! Я не могу контролировать действия других людей! Я вообще считаю, что нюдсы – это вульгарно! (На самом деле я думал, что это смело и прекрасно, вот так переступить границу, без единого слова сказав всё.)

– Ты ее любишь?

Я уже так изоврался, что во мне возникла потребность в правде и глубокомыслии.

– Я не знаю. Она необычная. Если это и любовь, то платоническая.

Оля отхлестала меня по щекам. Несмотря на боксерское прошлое, у меня начисто пропадает способность уворачиваться от ударов женщины. Зашла речь о разводе, о том, что мы слишком разные, о том, что у меня всегда будут «какие-то бабы», якобы я бросил пить, стал писателем (не так чтобы стал) и теперь ищу себе более подходящую женщину, творческую, с которой есть о чем поговорить. Я молчал. С подходящей женщиной, большой женщиной Оля попала в точку. С моих глаз спала пелена. Я мнил, что большая женщина станет мне экзистенциальным другом, а женой останется Оля. А тут понял, что так не бывает. Большая женщина может стать только всем. Оля из этого уравнения исчезает с неумолимостью математической логики. Я ничего не сказал, но по моему лицу Оля все поняла. Помню дрожащие губы и – бац – каменное лицо. Горгона. Оля ушла в ванную, предварительно спросив, где мои запасные бритвы, я машинально ответил: на зеркале – и надолго впал даже не в раздумья, а в стихию трагедии с черным парусом вины, мы ведь сына похоронили, столько пережили, пьянки, криминал, безумие. Разве можно на все это закрыть глаза? Но люблю ли я Олю? А Глафиру? Я хоть кого-нибудь люблю? Откуда-то со дна долетели Олины слова про бритву. Я бросился в ванную, заколотился, звал в дырочку, молчание. Выломал дверь, вспомнив на мгновение дверь в ванную Артёма и голую Аню. Оля лежала в ванне, по щекам неостановимо текли слезы. На бортике ванны лежало лезвие бритвы. Было уже поздно – двенадцатый час. Я сел на коврик и стал бесконечно говорить о своей любви к ней, и чем дольше я говорил, тем сильнее и однозначнее становилась эта любовь. Украдкой забрав бритву, я все говорил и говорил, а Оля молчала, и ее молчание было крепче моих слов, они, как волны, разбивались о него, сохраняя не смыслы, а брызги смыслов, такие же неубедительные, как лепет ребенка. В итоге я уснул на коврике с бритвой в руке. Оля вышла из ванны, перешагнула через меня и ушла спать. Был третий час мучительной ночи.

В ту пору я объяснял свою влюбчивость тем, что Оля мне не подходит. Нетворческая, молчаливая, зашоренная постсоветскими материнскими шорами, и я – свободолюбивый отважный творец, исследующий границы дозволенного. Конечно, именно так я не думал, просто считал себя выше ее по умолчанию, подспудно, как лев считает себя львом, а косулю – косулей. В тот раз мы не развелись, отложили до следующего.

Но не все было мрачно. Параллельно драмам набирала ход моя литературная карьера. Юра Крылов нашел мне издательство – казахстанский «Фолиант». Сергей Чупринин взял в «Знамя» подборку рассказов. На Фейсбуке пять тысяч «друзей» и две тысячи подписчиков осыпали меня лайками. Сергей Кучин, мой добровольный популяризатор, мы вместе работали в «Звзде», предложил устроить авторское чтение рассказов в каком-нибудь кафе. Приютить нас согласилось кафе «Шахматы». Я счел название добрым знаком и ошибся. На мой творческий вечер пришли три человека – тетенька и две девушки. Позже я узнаю, что девушек добыл Кучин – вышел на улицу и предложил первым встречным посидеть на читке, подкупив их капучино.

Однако по мере роста популярности онлайн росла и моя популярность офлайн. Два выступления крепко отразились на моей дальнейшей жизни. Первое прошло в «Гэтсби», лощеном ресторане в центре Перми. Фрэнсис Скотт вряд ли бы его одобрил, даже Хемингуэю поблевать негде. Места были раскуплены все. Даже на стульях, стоящих вдоль барной стойки, висели листки с именами. Первый ряд оккупировали депутаты и чиновники, их жены живо интересовались моим