Счастливый хвост – счастливый я! - Ирина Всеволодовна Радченко
«Ты бросила нас, как кошки бросают больных котят. Когда ты уехала, то наверняка гордилась собой – просто потому что ты там, а мы – здесь. Но мы не плохие. Мы просто не смогли».
«Мама, мне очень страшно, но я не могу уехать отсюда, я люблю этот город и язык, мне некуда идти, у меня нет другого дома. Я знаю, что ты скажешь – приезжай на каникулы, развейся, покатайся на гондолах, и все наладится. Но оно не наладится, ты же понимаешь? Но хотя бы ты теперь дома. Ведь да? Ты же там дома? Ты вообще где-нибудь ощущаешь себя дома? Тебе это нужно?»
«Мама, у меня ничего не осталось, ни земли под ногами, ни крыши над головой, что теперь у меня вместо дома – стены со старыми фотографиями, которые скоро снесут, потому что так решило большинство? Что теперь такое – мой дом?»
Даня медленно открутила красную проволоку с калитки, прошла сквозь сад, собирая остатки дождя на спортивные штаны, вставила ключ в замок.
Чешуйки голубой краски посыпались из-под руки.
Вошла в незапертую дверь. Ошметки обоев повсюду, мебель перевернута, пустая дедова кровать сломана по центру, словно в нее ударила молния.
На кухне пусто, холодильник отключен и распахнут, продукты кто-то вывалил на пол, перевернутые чьим-то грязным ботинком лежат маленькие кошачьи мисочки, засохшая кожура от колбасы в углу.
– Шалфей… – выдавила Даня, но кота нигде не было. – Шалфей!
«Хозяюшка-завала, даже поесть ему не оставила».
Даня рванула наружу, обежала вокруг разграбленного участка, оглянулась – полдень, все на работах, в садиках и школах, тишина и безмятежность, даже Наташа куда-то исчезла.
Только вагончик стоял на своем привычном месте. От волнения она несколько раз брызнула в горло ингалятором – и постучала.
Изнутри долго не доносилось ни звука, наконец раздался скрип пластиковых плиток времянки – и из-за шторы в мутном окошке показалось заспанное лицо строителя.
– Извините, пожалуйста. Может, вы видели кота? Я не знаю, кто это сделал с нашим домом. Мне ничего не нужно, я все равно больше не смогу здесь жить, никогда. Только, пожалуйста, отдайте кота. Его зовут Шалфей.
Строитель сначала долго чесал шею, потом зевал, ушел куда-то вглубь вагончика, вернулся с телефоном, покопался в нем, опершись о дверной проем.
Даня стояла молча и не уходила.
– Знаешь ты все. Сама до этого довела, не хотела договариваться – вот и получила. Ладно, ща. Забирай своего кота, он мне все углы зассал.
Строитель вынес Шалфея за шкирку, двумя пальцами, почти брезгливо – Даня поймала его, царапающегося, в сложенную вдвое адидасовскую кофту.
– Тише, тише. – Она гладила и обнимала кота, чувствуя, как кашель и слезы раздирают горло. – Я рядом. Все хорошо. Я с тобой.
Строитель ухмыльнулся, снова пропал в вагончике, вернулся с яблоком и ножом.
«Белый налив», – зачем-то констатировала про себя Даня.
Она смотрела на человека из вагончика мокрыми глазами – но его глаза были сухи, светлы и беспощадны.
– Это мои яблоки. И мой дом, – прошептала она.
Он взрезал плод как ни в чем не бывало – нож блеснул в руке, идеально острый – и сунул первую, самую сочную дольку в рот.
– Не-а, – ответил строитель, лениво жуя. – Он наш.
Даня только покачала головой, улыбнулась – куда-то мимо него, внутрь, в глубину – и пошла-полетела, как пушинка, огибая темные доски забора, завалы на участке, горы веток, раздавленные чужими ногами яблоки, и только теплое существо копошилось у груди, пытаясь унять страшное чувство свободного падения.
Шалфею не нужно было рассказывать об этом: он все давно знал, кошки почему-то всегда знают о смерти и свободном падении больше, чем люди. Может быть, потому, что люди просто не в силах ничего подобного выдержать и остаться невредимыми. А кошки – могут. И Даня словно стала теперь одной из них.
5.
Красный поезд нес ее сквозь августовское марево, дачные поселки и немые палисадники, усыпанные георгинами и астрами, мимо таких же, как у них с дедом, заборов или совсем других – сетчатых, пятнистых, серых, бетонных, тусклых, ребристых; ветер трепал паруса застиранного белья, вишни качали облысевшими головами – ягоды давно собраны в ведра и превратились в варенье или опали; только яблони еще держатся – крепкая кислая антоновка, рыхлая «слава» и сочная «пинк леди», полосатая «гала» – и что-то еще, чего Даня не помнила, но о чем когда-то рассказывал дед. Чьи-то дома за заборами махали ей на прощанье окошками, занавесками, карнизами, выгоревшими рубероидными скатами крыш, какие-то из них были заброшены, в каких-то кипела жизнь – и Даня словно видела за ними свой: вот же он, мелькает голубыми бликами, как небо, как нагретая вода в надувных бассейнах на задних дворах, как резиновые сапожки малыша, брошенные на крыльце после недавнего дождя.
Кот спал рядом, свернувшись в переноске, и она иногда открывала дверцу, чтобы погладить его.
Перед ней на коленях лежала раскрытая и исписанная тетрадь.
Слева на нотном стане были рассыпаны кружочки и палочки – это Егор неуверенно выводил ноты мягким карандашом. Она не сказала ему, что уезжает – просто позвонила родителям и попросила их не мучить его больше занятиями музыкой. Они с удивлением согласились.
Справа, ее почерком, тоже несмелым, были набросаны слова: шпаргалка ко взрослой жизни, чтобы не сбиться, не забыть, не растерять все дыхание и не заплакать, пока будет говорить.
Даня глянула на левый лист.
«Тили-тили-тили-бом, загорелся кошкин дом».
Глянула на правый лист.
Выдохнула.
Набрала номер.
Приложила телефон к уху.
Послушала гудки.
Почти увязла в них.
И вдруг услышала:
– Pronto! Алло?
Саша Степанова. Прихвостень
Все что было – все, что помнила сама,
Смёл котейка с подоконника хвостом.
Янка Дягилева
– Не надо, не надо скорую, сейчас пройдет…
– Воды принесите! У кого-нибудь есть обычная вода?
– Сажайте ее сюда, в тень.
Вокруг скамьи у музейной калитки столпились люди. Надежда Львовна, которая вела эту группу, притащила из будки кассира тетрадь регистрации и обмахивала ею несчастную
