Три поколения железнодорожников - Хван Согён

– Ты ведь сын Ли Ильчхоля. А тут написано, что этот поганец участвовал в деятельности Всекорейского совещания профсоюзов, пока не сбежал на Север. И где ты, Ли Чисан, болтался до войны, тоже неизвестно. Ты небось красный!

Покачал головой и тихо выплюнул:

– Если ко всем таким относиться снисходительно, до чего докатится наша страна?! В былые времена тебя бы арестовали и расстреляли на месте.

Военный полицейский напомнил:

– Есть особый приказ президента.

– Что случилось с твоей ногой? – Сыщик взглянул на подвернутую штанину Ли Чисана и слегка приподнял ее.

– Попал под бомбежку. Меня подлатали и отправили в концлагерь.

– Тебя ведь в итоге освободили как антикоммуниста. Как бы то ни было, отправляйся домой и в течение трех дней отметься в следственном отделе полицейского участка.

Ли Чисан развернулся и уже собирался выйти из палатки, когда до него сзади долетели слова сыщика в штатском:

– И давай отметься там! Не допрыгайся до ареста!

Чисан шагал по главной улице, проходившей мимо вокзала. Зеленели айланты, и, хотя брусчатка кое-где имела выбоины, а кое-где провалилась, магазины и прохожие выглядели довольно живо, как повелось на главных улицах с колониальных времен. Круглое окно кондитерской, в которое он, бывало, заглядывал по дороге из школы, сохранилось, однако традиционные японские десерты вагаси, прежде стоявшие за окном, исчезли, и их место заняли горки рисовых крекеров сэмбэй. На перекрестке перед рынком он замедлил шаг и посмотрел на старые вывески фотоателье и зубоврачебного кабинета. В окрестностях методистской церкви появилось множество маленьких магазинчиков, и теперь чуть не половину дороги занимали лотки с товарами. Когда-то спадавшие на лестницу церкви ветви ив были подстрижены. Дойдя до железнодорожных путей, он повернул направо, а потом налево, в направлении поселка Сэнмаль, и наконец увидел невдалеке родные места. Прошел мимо чинара до шелушилки и обнаружил, что от нее остались лишь руины, а вокруг на кольях и палках висела крашеная военная форма и всякие старые вещи. Ли Чисан свернул в переулок с зерновой лавкой и увидел шедшую ему навстречу молодую женщину, которая несла на голове бамбуковую корзину, наполненную мокрыми вещами. Женщина с обмотанной полотенцем головой была одета в хлопковую чогори да потрепанную юбку, и у нее выпирал живот. Когда между женщиной и Чисаном оставалось около десяти шагов, они пригляделись друг к другу. Чисан уперся костылями в землю и стал ждать, когда она пройдет. Женщина приблизилась, и тут он понял, кто это. Женщина тоже украдкой взглянула на него. Сделав три-четыре шага, она остановилась, и почти в то же время Чисан оглянулся на нее. Дрожащим голосом он произнес:

– Понне, неужели это ты?

– Не может быть!

Женщина качнулась, корзина, стоявшая у нее на голове, накренилась, и оттуда вывалились вещи, Ли Чисан на костылях устремился к ней, чтобы поддержать. Она быстро взяла себя в руки и стала складывать лежавшие на земле вещи обратно в корзину. Оба не могли вымолвить ни слова. Чисан, опираясь на костыли, какое-то время смотрел на нее сверху вниз, а потом ушел.

Это был момент воссоединения отца и матери Чино. Они вместе ходили в младшую школу. Муж Понне, младший брат старшего суперинтенданта Пака – полицейского родом из провинции Хванхэ, который отличился при ликвидации красных партизан, – прибыл в Ёндынпхо вместе с другими беженцами с Севера и заработал большие деньги, продавая на рынке перекрашенную и перелицованную военную форму, а также всякие подержанные вещи, которые поступали от американских войск и христианских благотворительных организаций. В те времена, когда из тканей была доступна только бязь, военная форма и вещи гуманитарной помощи представляли большую ценность. Вернувшись в родную деревню, Ли Чисан благополучно отметился в полицейском участке и через несколько дней спокойно сообщил матери:

– В день возвращения я встретил Понне.

Син Кыми, которая гладила чогори Старшего дедушки наполненным углями утюгом, равнодушно сказала:

– Понне вот-вот должна разродиться. – И, глянув на сына, как ни в чем не бывало добавила: – Она удачно вышла замуж. У них с мужем изрядная разница в возрасте, но в нынешней неразберихе иметь пищу и кров – уже счастье.

Син Кыми сказала, что раньше и сама брала у Пака вещи на реализацию и имела немалый доход, а потом стала нахваливать характер и жизнестойкость Понне. Подчеркнула, что та очень добра и деловита для своих юных лет, и напоследок бросила:

– Что за времена! Вы ведь дружили?..

Больше матери и сыну нечего было сказать.

Ли Чино лежал на террасе и слушал, как бабушка возится. Казалось, она заодно тихонько рассказывала ему старую семейную историю. Девочка, которую тогда вынашивала мать Чино, родилась на шесть лет раньше него – это была его старшая сестра Чонджа. В семейном реестре они значились как Ли Чино и Пак Чонджа. Хозяин красильной мастерской господин Пак был старше матери на пятнадцать лет, страдал от хронического заболевания и через три года после того, как родилась Чонджа, скончался в туберкулезном диспансере. Мастерская перешла по наследству его младшему брату, а Юн Понне стала на рынке возле лавки Син Кыми торговать с лотка одеждой и, как ей было предназначено судьбой, стала-таки женой Ли Чисана.

2

На сухих ветках распустились почки, появившаяся из них нежная листва постепенно разрослась, стала глянцевой, ярко-зеленой и теперь блестела на солнце. Ли Чино по-прежнему обитал на трубе. Вроде бы ожидались переговоры, но уже наступило лето, а от компании все не было вестей. Члены профсоюза металлургов по выходным собирались перед ее главным офисом на митинг, кричали в громкоговоритель, разворачивали плакаты – и только два десятка полицейских-срочников наблюдали за ними, а от компании не поступало никакой реакции. Так же без эксцессов прошел митинг в ознаменование сотого дня протестной акции Ли Чино. В офисе неизменно заявляли, что с новым владельцем не все ясно, и только когда тот, к кому перейдет компания, сформирует управленческую команду, можно будет заняться проблемами уволенных и профсоюза. Тогда многие проворачивали подобный трюк: увольняли рабочих, продавали компанию и как будто бы основывали новую, а все для того, чтобы перенести производство за границу и там нанять местных жителей. Однако Ли Чино и его товарищи решили не менять своих требований, независимо от того, кто окажется новым владельцем компании. Протестная акция, считай, только начиналась.

Ли Чино позавтракал, размялся, потренировал мышцы комплексным