Не прячьтесь от дождя - Владимир Алексеевич Солоухин
Капитан и лейтенант ушли из конторы (на место преступления), а рядовой милиционер остался с нами.
Газетный сверток с горохом совсем распался у Коли, и я довольно сердито сказал ему:
— Да оставь ты этот несчастный горох! Ты что, на нервной почве, что ли, носишься с ним целый день!
Коля безропотно пошел к урне и бросил туда замученный сверток. Вскоре в окружении трех милиционеров мы проделали короткий путь от дверей конторы к «черному ворону». Народу на улице прибавилось вчетверо. Все со злорадством смотрели, как выводят грабителей. Печальный рыцарь, не беспокоясь теперь за безопасность своей дамы сердца, глядел на нас издали, поверх голов. Он понимал, что бросает на Лелю последний взгляд.
Впервые в жизни меня увозил «черный ворон», и я был рад, я был даже счастлив, что он меня наконец увозит.
Все три милиционера сели с нами в заднее, решетчатое отделение машины, и большей вежливости капитан в этих условиях проявить не мог. Когда немного отъехали, он сказал:
— Извините, что увозим вроде как арестантов. Народ перевозбужден, а это их несколько успокоит.
— Дружный народ…
— Дружный… — передразнил меня капитан. — Как в колхозе что-нибудь украдут, ни одного свидетеля во всем селе не найдешь. Словно все слепые и глухие живут.
— Часто воруют?
— Я не имею в виду ограбление колхозной кассы. Но там — карман зерна, там копну сена, там десять листов шифера, там ведро картошки. И никто как будто не видит. А здесь сразу увидели. Вот так же напали бы на человека, утащившего дерево в колхозном лесу. Куда там. И увидит, да отвернется. Тяжелый народ.
Моя молодежь резвилась, почувствовав, что опасность миновала, но совсем забыв, что как бы там ни было, а сидим мы пока в «черном вороне». Я не разделял их веселья. За вкрадчивыми интонациями капитана я слышал, что судьба наша окончательно еще не решена, что он и не может решать ее самостоятельно, а обязан доложить своему начальству.
Резвость молодых людей приняла наиболее естественную форму мечтаний об ужине, вообще о еде.
— А неплохо бы сейчас кольцо горячей еще колбасы!
— Супа из помидоров!
«А не согласитесь ли проехать в областной город Львов? — хотелось сказать мне своим друзьям. — В областное управление милиции?»
В унылых милицейских коридорах мы провели еще два часа. По одному нас вызывал следователь, и мы писали объяснительные записки. Все уже в милиции разошлись по домам, кроме дежурного. Да еще сидел у себя в кабинете майор, начальник нашего капитана. Капитан, уходя домой и увидев нас в коридоре, удивился, что мы еще не отпущены.
— Не знаю. Я доложил, что состава преступленья не обнаружено. Не знаю, почему он вас держит.
Вообще-то говоря, документы мне были возвращены и никто при выходе нас не остановил бы. Мы и выходили иногда на улицу подышать воздухом. Но вот нам сказали, чтобы мы посидели, и мы сидели.
Потихоньку я начал уговаривать Лелю, чтобы она ушла на улицу и дожидалась нас за углом, в сквере. А вдруг действительно оставят до понедельника?
— Иди, посиди в скверике. Как только мы освободимся, так и придем. В случае чего, одна доедешь до Самбора. Не пропадать же вареникам!
— Насколько я понимаю, мне предлагают побег. Нет уж, где вы, там и я.
И прошел еще один беспокойный и нудный час.
Двое штатских прошли через вестибюль на второй этаж. Потеряв терпение, я потребовал от дежурного, чтобы он позвонил майору и напомнил о нашем существовании.
— У него совещание.
— Да нам-то зачем тут торчать?
— У него совещание относительно вас.
Когда мы вошли в кабинет майора (нас позвали), двое штатских сидели там же. Один из них оказался секретарем райкома (по пропаганде), другой председателем местного отделения Общества по охране памятников архитектуры. Фактически нас судила тройка. То есть не судила, если говорить строго юридически, но так или иначе решала нашу судьбу.
Еще раз пришлось все рассказать по порядку, напирая на собственное легкомыслие.
— Вы сорвали целый рабочий день в горячую пору уборки, — сухо бросал нам обвинение майор милиции.
— Вы разожгли религиозный фанатизм.
— Вы нарушили режим пограничной зоны. Вы знаете, что были задержаны в пограничной зоне?
— Впервые слышим!
— Так знайте. Вы были задержаны в пограничной зоне. Вы сорвали один уборочный день. Вы разожгли фанатизм. Не говоря уж о том, что вы намеревались взять церковные вещи, пусть и не имеющие музейной ценности.
Тюрьма. Если они захотят — тюрьма. Все зависит от них. Но, достигнув высшей обвинительной точки, разговор принял заметный характер нотации, и я сразу уловил эту благоприятную перемену. Нотацию мы выслушали в полной покорности и вскоре (в половине десятого) садились в автобус, идущий в Самбор. Двадцать минут езды.
— А теперь подумаем, как бы все было, если бы в двенадцать часов дня я сел за руль и угнал машину?
— Мы быстро доехали бы до Самбора, оставили бы ее на улице, и не было бы всей этой канители. В час дня, как по расписанию, мы обедали бы у Галицких. — Это Коля.
— Нет, — решительно возразила наша спутница. — Это было бы уже настоящее преступление. Если бы нас не задержали с машиной, нас все равно потом опознал бы шофер.
— Значит, в письменных комментариях к шахматной партии после неожиданного хода гроссмейстера стояли бы все-таки три вопросительных, а не восклицательных знака?
Но на этот вопрос мне никто не ответил. Возможно, они подумали, что я заговорил о другом, а возможно, отнесли эту фразу за счет нервного и психического переутомления, которое досталось в этот день каждому из нас.
— Послушай. Коля! А все-таки об этом дне останется один сувенир. Я что-то не видел, что ты отдал старику фарфоровую статуэтку мадонны.
— Да, но я выбросил ее в урну вместе с горохом. Она была в этом свертке. Вы же сами сказали — выбросить…
Как ни странно, эта мелочь, эта досадная Колина промашка (впрочем, тоже от перенапряжения) теперь, в автобусе, задним числом огорчила меня больше, чем весь предыдущий день.
1975
МЕД НА ХЛЕБЕ
Теперь словно свихнулись все — мумиё, мумиё!
Три года назад покупали это снадобье еще из расчета две тысячи рублей за килограмм. То есть
