Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева

Она поменяла выгоревший венок из бумажных вощёных цветов на новый. Воткнула свечу в землю у креста. Зажгла её и всё что-то говорила и говорила ему, а он давно не слышал её.

Точно так же вне его сознания и осмысления прошёл и долгий вечер, когда в доме собрались люди. Они сидели за накрытым обильно столом. И он сидел с ними. Что-то даже отвечал, когда спрашивали. И хотя все они — знакомые и близкие — поначалу старались быть с ним осторожны и внимательны, вспоминая его мать и всё пытаясь рассказать о ней нечто своё, особенное, под конец вдруг начинали перебивать друг дружку, повторяться, спорить, шумно уточнять мелкие детали.

А он слушал, ничего не слыша. Смотрел, ничего не видя.

Время ли остановило свой стремительный бег, окружающий ли его мир остекленел — он, как в кокон, замкнулся в себе и несколько дней кряду пролежал пластом в пустой хате.

Тихой, осторожной тенью возникала около него крёстная: что-то робко пыталась сказать. Он, однако, ни на слова, ни на слёзы не отзывался, пока однажды вдруг не спросил про сегодняшнее число. И тётя Оля, обрадовавшись тому, что он наконец подал голос, назвав дату, тут же поспешила предложить:

— Може, Лёшенька, чево поешь?

— Мне ж в военкомат надо! — подхватился, засобирался он.

— Так сразу и поедешь ли, чё? — тётя Оля вновь затянула просительно: — Може, хушь поешь чуток?

— Может, и поем, — согласился.

В военкомат он приехал под самое закрытие. Дежурный, приняв отпускные документы, с ходу набросился:

— Ты где это до сих пор пропадал? Тебе, олух царя небесного, когда надо было явиться?

Возможно, дежурный и ещё бы продолжал радостно распекать и шуметь, но в комнату вошёл старый прапорщик. Он взял Лёшкины документы, бегло просмотрел. Вновь положил на стол. Затем очень внимательно, в упор вгляделся в Зырянова и, не говоря ни слова, быстро вышел.

Через минуту на столе дежурного затрещал древний телефон. Тот схватил чёрную тяжёлую трубку и, автоматически ответив по форме, продолжил скороговоркой:

— Есть отметить задним числом! Слушаюсь, товарищ полковник! — и, подняв на Лёшку выразительные глаза, вполне миролюбиво произнёс: — Иди к военкому, — и подсказал: — Вон в ту дверь.

Лёшка потянул на себя обшарпанную массивную дверь. Спросил:

— Разрешите войти?

— Входи-входи, солдат! — военком стоял у открытого настежь зарешечённого окна.

Зырянов вошёл и замер у порога.

Военком медленно докурил сигарету и, выстрелив окурок на улицу, вдруг спросил:

— Куда ранен-то?

— В живот, — от неожиданности вопроса Лёшка ответил почти шёпотом.

— Не болит?

— Да нет, — и снова осторожным шепотком: — Не болит.

— Иди. Через месяц приедешь. А там, думаю, можно будет тебя и на комиссование отправить. Поживи пока у мамки, порадуй.

У Лёшки невольно дёрнулась щека, а прапорщик, который всё время стоял рядом, поспешил что-то прошептать военкому. Зырянов догадался что.

Военком закурил новую сигарету: пальцы его мелко дрожали. И долго-долго смотрел в окно.

— Смотри, если болеть будет — в госпиталь отправим. Полежишь, отдохнёшь, — оглянулся на Лёшку, спросил в упор: — Хочешь?

— Да нет, не болит же, — ответил всё тем же шепотком.

Через затяжную паузу военком, глубоко вздохнув, продолжил расспросы:

— Из родни в деревне есть кто?

— Есть, тётя Оля.

— Жить-то пока есть на что?

— Пока есть.

— Свободен, иди… — Лёшка уже выходил за порог, когда полковник бросил вдогонку: — Можешь и попозже приехать, чем через месяц. Как оклемаешься окончательно, так и приезжай.

В военкомат Зырянов приехал через три дня. Прибыл рано утром.

— Ты чего? — увидев его ещё во дворе, участливо спросил военком. — Случилось что?

— Да нет, ничего не случилось. Поеду я.

— Куда поедешь?

— В часть поеду.

— Туда, что ли?! — и полковник многозначительным кивком головы указал в южную сторону.

— Пока в Псков, а потом, может, и туда, ребята там…

По возвращении из военкомата Лёшка сразу зашёл в Заречье. Его приходу тётя Оля несказанно обрадовалась, но ещё большей была её радость, когда он с неподдельным аппетитом умял всё, что она подкладывала и подкладывала ему в тарелку.

От тётки Лёшка пошёл на кладбище. Пошёл один. Без тумана в голове. Словно кто вёл его за руку. На погосте было тихо, безветренно, умиротворённо, и у него на душе тоже было ровно и покойно.

Присел на корточки у могилки, формой своей, гробиком, уже не напоминавшей огородной грядки. Мысленно ли о чём говорил с матерью, вслух ли что произнёс невольно, он так и не зафиксировал, но ощущение, что ясно слышал ласковый мамин голос, его не покидало и много позже.

А тогда он совершенно не испугался, а долго сидел, смиренно и тихо, приспособив под сиденье какой-то чурбачок у скорбного холмика, оглаживая рукой тёплую, прогретую за день солнцем поверхность.

И лишь когда потянуло вечерней осенней прохладой и стремительно густо посерело вокруг, он направился к дому.

Дом был пуст. За эти дни хата так и не прониклась жилым духом. Неприкаянной тенью одиноко прожил Лёшка весь недолгий срок; такой же зыбкой тенью провёл он и тот последний вечер, понимая, что прощается, не зная только одного — надолго ли?

Ощущение времени и действительности вернулось к нему вместе с укоренившимся чувством спокойствия: решение было принято, — и всё встало на свои места.

За две последние недели, сам того не осознавая до конца, Лёшка окончательно повзрослел и возмужал.

Он понимал, что дни проходят за днями и вот-вот истает последнее остаточное тепло, что полетят скоро из-за степи волна за волной холодные порывистые ветра; в ледяной серпик превратится пышнотелая дева-луна; ещё более холодными и равнодушными станут далёкие звёзды, затаившиеся в дымных разливах тучных облаков. И беспомощным, голым — сад, посаженный дедом и так трепетно оберегаемый матерью.

Защемило сердце. Но он не позволил себе расслабиться — решение принято.

Рано-рано утром Зырянов вышел за порог. Продолжала ещё зорко высматривать округу утренняя звезда. Задержался в дверях, но только на самый-самый краткий миг, и, взяв с вечера приготовленные доски, обошёл хату и крест-накрест заколотил все окна. Он так решил.

На крыльце своего дома появился Ашот и зорко стал наблюдать за действиями соседа. На стук выскочила Валентина. Подбежала:

— Чё это ты, Лёш?! Никак уезжашь?!

Промолчал. Сглотнул неожиданную одинокую слезу: шершавым катышем прокатилась она по сухой гортани, а соседка, закусив кончик головного платка, всхлипнула и убежала.

В хату он больше не вошёл.