Парижанки - Габриэль Мариус

Арлетти пребывала в меланхолии. Впервые с момента визита к врачу она заговорила о ребенке, которого лишилась, и даже спросила Оливию, кто это был, мальчик или девочка. Девушка стушевалась, не зная, как ответить, потому что не приглядывалась, однако, к ее облегчению, Арлетти сама ответила на свой вопрос:

— Ну конечно же мальчик. У Зеринга мог родиться только мальчик. А в мой первый раз была девочка. — В ее огромных глазах сквозили тоска и усталость. — Я ни о чем не жалею. Из меня не вышло бы хорошей матери: я слишком эгоистична.

— Говорят, материнство меняет людей.

— А я не хочу меняться. Я себе нравлюсь такой, какая есть. Мне нравится быть эгоисткой или хотя бы слыть таковой. Потому что выживают только эгоистки: остальных растопчут.

— Неужели нельзя совместить карьеру и детей?

— У меня точно не выйдет, — бросила Арлетти. — А у тебя может получиться. Ты станешь хорошей матерью. Ты не похожа на меня. — Потом ее мысли приняли другое направление: — Как он переживет эту войну, мой бедный Фавн? Он даже пороху не нюхал. Оливия улыбнулась:

— А мне он показался большим и сильным. Девушка уже вторую ночь проводила у Арлетти, а на следующий день актриса решила уехать, хотя Почти не успела оправиться.

— Вам надо отдохнуть, — уговаривала ее Оливия. — И показаться врачу.

Мне пора возвращаться в Ниццу. Сейчас там жарко, и солнце меня в два счета поставит на ноги. Насколько ужасно я выгляжу?

Девушка всмотрелась в лицо Арлетти.

— Вы никогда не были так красивы, — честно призналась она.

Актриса улыбнулась и коснулась рукой ее щеки.

— Какая же ты славная. Лучше любого врача. Оливия помогла ей собраться. Актриса хотела успеть на дневной поезд на юг Франции, где ее ждала съемочная группа. Прежде чем выйти из номера, Арлетти обернулась и взяла девушку за руки.

— Спасибо, — просто сказала она.

— Рада, что сумела помочь.

Женщина надела что-то на палец Оливии. Опустив глаза, девушка увидела на пальце перстень с огромным рубином.

— Это капля моей крови, — сказала Арлетти. — Спрячь кольцо до окончания войны, а потом носи в память обо мне.

— Я не могу его принять! — воскликнула Оливия, но актриса уже пошла прочь.

И даже не обернулась.

Вместе с одной из горничных Оливия подготовила номер для следующего постояльца. Она хотела убедиться, что в спальне не осталось ни следа событий последних двух дней.

Когда девушки закончили, номер сиял безупречной чистотой, храня свои секреты столь же ревностно, как и сам отель. Оливия окинула помещение взглядом, держась за дверную ручку. Подобно красивой женщине, номер скрывал следы мук и печали, крови и слез, оставаясь безмятежным и манящим.

* * *

В Ницце стояла жара. Огромная съемочная площадка, которую Марсель Карне организовал для «Детей райка», накалилась от солнца. Место было поистине чудесным: восемьдесят метров безукоризненного городского пейзажа XIX века. Никто не знал, как в нынешние времена, когда не хватало даже простых молотков, режиссеру удалось добыть сотни тонн дерева, гипса, гвоздей и краски, необходимых для постройки декораций.

Но Марсель Карне, скрупулезный, харизматичный и вдохновенный, снова одержал победу над обстоятельствами, и камеры работали на полную мощность.

Снималась сцена в гримерной Гаранс. Лицо актрисы чуть затеняла вуаль. Арлетти сидела за туалетным столиком. Маленького Батиста играл шестилетний Жан-Пьер Бельмон. Хорошенький и спокойный ребенок без труда запоминал длинные реплики и произносил их с очаровательной невинностью, которая ярко контрастировала с миром теней, сопровождающим героиню Арлетти.

— Какой ты милый маленький мальчик, — произнесла Гаранс.

— Вы замужем? — спросил ребенок.

— Нет, — тихо ответила Арлетти.

— Тогда у вас нет своего маленького мальчика?

Не утихавшая боль в животе вдруг резко напомнила о себе.

— Нет, — еще тише сказала актриса после секундной паузы. — У меня нет маленького мальчика.

— Значит, вы совсем одна?

Арлетти снова помолчала. Под вуалью ее глаза блеснули влагой. Микрофон, висевший у нее над головой, еле уловил ответ:

— Да. Я совсем одна.

Глава двадцать пятая

В конце января была снята блокада Ленинграда. Провал русской кампании сопровождался катастрофическими потерями Гитлера в живой силе и технике. Даже французским журналистам, за годы оккупации привыкшим добавлять в статьи профашистскую пропаганду, не удалось скрыть настоящую картину.

Из трансляций Би-би-си Оливия узнала, что большая часть Гамбурга разрушена зажигательными бомбами; Муссолини свергнут и скрывается под крылом у Гитлера. После яростной битвы за Сицилию союзническая армия высадилась на Апеннинский полуостров и двинулась на север. Боевые действия в Италии подходили все ближе к границам Франции.

— Наступление союзников может начаться уже этим летом, — сообщил Джек. В последнее время он с трудом сдерживал напряжение; казалось, его тело гудит от переполняющей его энергии. — Партизаны играют огромную роль в освобождении Италии. И показывают нам, как можно действовать и здесь, во Франции. — Он обнял Оливию. — Партизанам нужна любая информация, которую удастся добыть. Нам жизненно необходимо знать планы нацистов.

— Сделаю все, что смогу, — пообещала она.

Следующую неделю она старалась изо всех сил. Теперь добывать информацию стало гораздо сложнее, чем два-три года назад. За безопасностью следили намного строже. Прежнее убеждение немцев, будто персонал «Ритца» находится вне всяких подозрений, кануло в Лету. Даже месье Озелло арестовали и несколько дней допрашивали в военной тюрьме Шерш-Миди. Все, кто шел на работу и возвращался с нее, подвергались тщательному досмотру и обыску, что вынуждало Оливию прибегать к самым разным уловкам, чтобы вынести отснятую пленку и передать ее Джеку. К счастью, кассеты были маленькие, но прятать их все равно удавалось с трудом.

Немцы стали выставлять охрану возле каждого номера во время уборки. Солдаты заглядывали внутрь каждые несколько минут, чтобы проверить, чем занимаются горничные, а затем запирали дверь и передавали ключи старшему офицеру этажа.

Однако благодаря связке универсальных ключей Оливия могла попасть в комнаты в любое время, и сегодня ей наконец повезло: возле кровати она увидела портфель с орлом и свастикой люфтваффе. Номер принадлежал военно-воздушному атташе, поэтому в документах могли найтись ценные сведения.

Оливия заперла дверь и принялась за работу. Портфель был стянут двумя ремнями, но запирался на простенький замок: Джек пренебрежительно называл такие «Микки-Маусами» и давно научил девушку их открывать. Пара секунд манипуляций маникюрными ножницами — и замок поддался.

Внутри было полно серых папок. Оливия поднесла их к окну, достала «Минокс» и начала фотографировать. Даже с ее слабым знанием немецкого было ясно, что она напала на