Главный врач - Нина Викторовна Романова

Консилиум на этом завершился, и большинство докторов покинули ординаторскую.

– Кому кофе? – спросила Нина оставшихся.

Тёткин и Антонов оба подняли руки.

– Приятно видеть такое единодушие, – заметила Нина.

– Так что вы думаете по поводу больной? – спросил Юра товарищей.

– Я не удивлюсь, если вылезет какая-то онкология. Думаю, её возраст несколько сбивает нас, сужая диагностику инфекциями и банальными воспалениями.

– А Кунцевой не рассказывал? – поинтересовалась Лето.

– Нет, я и так звоню ей по поводу и без, начиная с вызова сантехников и заканчивая заказом рентген-аппаратов. Дайте человеку время успокоиться, – ответил Марк.

– А вот здесь я с тобой не согласна! – возразила Нина. – Ты когда Борисовну последний раз видел?

– Месяца три назад, – неуверенно ответил главный, – сразу после похорон.

– Это почти четыре! – ужаснулась узистка.

– Но я с ней по телефону каждый день по пять раз разговариваю! – оправдываясь, заявил Тёткин.

– Я настоятельно рекомендую тебе сходить к ней с визитом, – продолжала Лето, разливая кофе по чашкам.

– Мне чашку побольше, – напомнил Марк.

– Твоя супница у тебя в кабинете, а мы пьём из нормальных стаканов, – уточнила Нина.

– А начальство надо ублажать, – заметил Юра.

– Так я и ублажаю, – улыбнулась Нина, доставая из буфета коробку с печеньем.

– У! – довольно улыбаясь, произнёс Тёткин. – Нинуля знает, как растопить моё сердце!

– На то она и Лето! – усмехнулся Антонов. – Так что насчёт Борисовны?

– Люся совсем плоха, – вздохнула Нина. – Целыми днями сидит взаперти, взялась писать мемуары об Аркадии. Нужно как-то возвращать её к жизни.

– Это похоже на депрессию, – согласился Марк, – хотя по телефону я не заметил ничего особенного. Интереса в голосе нет, это правда: на вопросы отвечает, но безучастно.

– Вот я и думаю – не надо бояться её побеспокоить, этим мы только вредим ей.

Лето отпила кофе и замахала рукой, обжёгшись.

– Если она не готова ещё выйти на работу, нужно придумать ей какое-то дело! Не оберегать её от проблем, а то она совсем раскиснет!

– Мне кажется, у меня есть идея, – задумчиво проговорил Марк.

– Только сделай это как будто непредумышленно, – посоветовала Нина, – а то ведь ты знаешь Люсю, она обидеться может и тогда ещё больше закроется.

– Да-да, – ответил Тёткин, продолжая о чём-то размышлять.

Глава 4

История медицины

Ответы, которые дают тебе книги, зависят от вопросов, которые ты задаёшь.

Маргарет Этвуд

С тех пор как умер Аркадий, Люся не приезжала на дачу. С ним они любили выбираться за город и проводить зимние вечера вдали от всех. Вместе расчищали тропинку, чтобы добраться до крыльца; сбивали лёд, коростами наросший на ступенях; разбрасывали снег, и белые морозные блёстки фальшивой бриллиантовой россыпью переливались на солнце всеми цветами радуги, напоминая о своём родстве с летними дождями.

У сарая была заготовлена поленница дров, которых Аркадий приносил в дом сразу много, с запасом: первая партия шла на растопку печи и камина, остальные, согреваясь и оттаивая, пахли свежим деревом, смолой и уютом. Устроившись перед огнём, супруги замирали, глядя на пляшущие языки пламени, вылизывающие поленья, которые таяли на глазах от этих жарких прикосновений, превращаясь в чёрные угли с багряной от жара сердцевиной.

Они любили сидеть молча, разогревшиеся, с красными лицами, смотреть на пламя и думать о своём. Потом выходили на мороз, вдыхали холодный воздух, ступали на хрусткий снег, обнявшись, любовались, как ветер раскачивает снежный балахон, распахивая полы и закручивая подол то в одну, то в другую сторону.

Вернувшись в дом, принимались за самовар, который Аркадий растапливал на веранде, пока Люся собирала к чаю. Пряники мятные, шоколадные и медовые таяли во рту, заварка со смородиновым листом источала аромат, напоминающий о лете. Пожалуй, ничего Кунцевы не любили зимой больше, чем эти тихие вечера, потрескивающие дрова в камине и одиночество вдвоём.

На полке у окна хранилась маленькая дачная библиотека. Книги промерзали в нетопленном доме, прогревались от каминного жара с приездом людей, летом просушивались на солнце и проветривались сквозняками… Каждая из них была от корки до корки пропитана историей жизни нескольких поколений семьи, каждая глава, прочитанная бессчётное количество раз, могла рассказать многое о людях, возвращавшихся снова и снова к этим поблёкшим со временем строчкам. Аркадий любил касаться шершавых страниц с кое-где потрескавшимися краями, вдыхать совершенно особенный запах старого дома, пожелтевшей бумаги, тишины и покоя…

Люся хотела и боялась ехать на дачу без мужа, понимала, что не станет разводить самовар для самой себя, не будет расчищать снег, а лишь протопчет тропинку к поленнице, да и камин разжигать вряд ли возьмётся, просто затопит печь, чтобы согреть дом. Но хотелось вдохнуть свежего, пахнущего лесом мороза, и желание это было настолько сильным, что она решилась.

От забора до крыльца расстилался нетронутый снежный наст. Всегда исчерченный беличьими следами, на этот раз он казался белым панцирем, ровным и гладким, пробившись через который, Люся добралась до двери, отворила, скрипя замёрзшими петлями, и почувствовала, как Дом обдал её холодным чужим дыханием. Всхлипнули половицы под ногами, охнула печная дверка, дрогнули в камине старые угли, окна вылупились на неё в немом вопросе: зачем ты здесь одна? Она и сама испугалась, почувствовав себя непрошеной гостьей, и поспешно ступила обратно на крыльцо, повернувшись к лесу.

Лес встретил солнцем, слепящей белизной, наметенными чуть не по пояс сугробами и такой чистотой и тишиной, каких никогда не найти в городе. Женщина начала расчищать тропинку. Она подхватила на лопату снег и, подбросив, залюбовалась летящими блёстками. Дунул лёгкий ветерок: переливающиеся снежинки холодными иглами брызнули в лицо и тут же растаяли, превратившись то ли в воду, то ли в слёзы.

Люся, закрыв глаза, подождала, пока ветер обдует щёки, и, проваливаясь в сугробы, направилась к скамейке. Вокруг неё снега намело не так много. Высокая сухая трава бесшумно раскачивалась, цепляясь за колючие ветки растущего по соседству крыжовника. Листья давно облетели, но оставленные осенью яркие бусины ягод бросали вызов окружающей белизне. Кожица на них сморщилась от мороза, и от того выглядели они печально, словно стыдясь своего неуместного увядше-красного наряда.

Щурясь от солнца, Кунцева постояла немного на месте и направилась к пруду. Летом расстояние до него казалось смешным, но зима создала баррикады, преодолеть которые было непросто. Людмила вдруг почувствовала, что непременно нужно добраться до этого тёмного, не затянутого льдом пятна, и пошла, утопая в снегу, словно бросала вызов то ли зиме, то ли своей памяти, то ли настоящему теперь одиночеству.

С каждым шагом ей становилось всё жарче. Размотав пушистый шарф, она сбросила его,