Парижанки - Габриэль Мариус
— Какой утомительный шум, прокомментировал Маре.
Общепризнанный первый красавец Франции, атлет, кинозвезда, недавно снявшийся в хулиганском фильме своего любовника Кокто, здесь, в располагающем окружении роскошных тканей и переплетенных в сафьян книг, африканских масок и прочих экзотических безделушек, он сбрасывал свой публичный мужественный образ. Сейчас актер возлежал на обитой бархатом кушетке, опершись о Кокто и держа в одной руке бокал, а другой ероша свои светлые волосы.
— У меня от него скоро голова разболится, — пожаловался Маре.
— Расширяют винные погреба, — пояснил Кокто, нежно касаясь губами его виска.
— Нет, — бросила Коко. — Строят бомбоубежище.
— Просто смешно, Коко, — улыбнулся Кокто.
— Ничего смешного, потому что так и есть. Под садом во дворе оборудуют настоящее бомбоубежище с бетонными стенами в метр толщиной.
— Какой ужас, — сказал Кокто, и его улыбка погасла. — Значит, войны и впрямь не миновать. Владельцы «Ритца» не ошибаются.
— Может, идея не так уж плоха. — Коко закурила сигарету.
— Бомбоубежище?
— Война.
— Ты шутишь!
— Да, нас ждут временные неудобства, но зато с большевиками и евреями будет покончено раз и навсегда.
Мужчины одновременно издали возмущенные возгласы, Коко же отвернулась от них и выглянула в окно. Ей было неприятно наблюдать, как ее старый друг Кокто — пятидесятилетний, обрюзгший и потрепанный безжалостными годами и многолетним пристрастием к наркотикам, увивается вокруг Маре, мальчишки вдвое его моложе.
Коко действительно считала войну полезной. Последние три года хаоса и ужаса подтолкнули ее к выводу о том, что столкновение неизбежно. Оно принесет долгожданное облегчение. Большевики и евреи уже не единожды превращали Париж в поле боя. Мадам Шанель уже видела своими глазами, как обожаемую ею Вандомскую площадь перегородили горящие баррикады, а стычки между орущей толпой и полицией посреди клубов слезоточивого газа переросли в настоящую бойню[8].
В этой неистовствующей толпе были и сотни ее работниц — женщин, которым она давала заработок, чьи семьи содержала. Однако они пошли против нее, наслушавшись коммунистических бредней! Можно подумать, сама Коко не поднялась из нищеты, причем такой, о которой эти неблагодарные девчонки и не слышали. Коко была незаконнорожденной дочерью бродячего торговца бельем, выросла в приюте и с младых ногтей была вынуждена рассчитывать только на себя. Известно ли им, как она карабкалась с самого дня? Как работала не покладая рук, какие жертвы принесла? Неужели они думают, что ей было легко? Что Коко Шанель родилась богатой? Да, сейчас у нее есть деньги, но с серебряной ложкой во рту она уж точно не родилась. Ей пришлось выбираться наверх, не брезгуя торговлей собственным телом. Ничто и никогда не давалось ей даром.
Да, пожалуй, грядущая война пойдет стране во благо. Нацисты умеют обращаться с евреями. Шанель с большим интересом следила за тем, как Гитлер с успехом присваивает богатства этих мошенников, собранные вековым обманом, и заставляет евреев ответить за коварство и постоянные махинации.
Партнеры Коко, Вертхаймеры, выкупили большую часть ее парфюмерной компании задолго до того, как сама она осознала, насколько ценным продуктом станет ее «Шанель № 5». Друзья напоминали, что Вертхаймеры ежегодно выплачивают Коко миллионы, делая ее умопомрачительно богатой, но ей было этого мало. Она получала лишь десять процентов от дохода, который приносил созданный ею аромат. Десять процентов! Да это грабеж средь бела дня! Если нацисты предложат способ вернуть то, что должно принадлежать ей по праву, она с готовностью присоединится к ним, пусть даже их считают солдафонами.
Правда, сколь бы радужными ни казались грядущие перспективы, Коко понимала, что война — не просто временные неудобства. Но если повезет, серьезных сражений здесь не будет. Франция с ее слабым социалистическим правительством поддастся Германии, как масло горячему ножу.
А Коко будет наблюдать за капитуляцией прямо из окон своего номера отеля «Ритц», в роскоши и безопасности. Лишения войны ее не коснутся, а когда все закончится, кругом будет царить новый мировой порядок, и те, кто пострадал от несправедливости, — и она, и ее друзья Виндзоры, все те, кому хватило духу протестовать против евреев и красных, — все они получат место под солнцем, которого заслуживают.
Коко услышала хихиканье Маре и обернулась:
— Что смешного?
— Ты бормочешь себе под нос, — ответил он. — Как старуха.
Она сердито сдвинула брови:
— Как старуха?
Мальчишка еще слишком глуп, чтобы понимать, когда стоит прикусить язык. Не будь он возлюбленным Кокто, ему пришлось бы сильно пожалеть о сказанном. Коко недавно отпраздновала пятьдесят шестой день рождения и, несмотря на уверения, будто возраст для нее ничего не значит, хорошо понимала, что ее жизнь клонится к закату. Она снова повернулась к окну на Вандомскую площадь, которую солнце заливало густым медовым светом.
— В отсутствие разумного собеседника приходится говорить с самой собой.
С карамельного цвета тахты донеслись шепотки, и спустя некоторое время Маре произнес почти смущенно:
— Прошу прощения, если брякнул лишнее.
Коко промолчала, выдохнув целый клуб дыма.
— У меня есть чем припудрить нос, — примирительно предложил Кокто.
Коко вынула сигарету из мундштука и выбросила ее в окно, на площадь.
— Рановато, — решила она. — И не ты ли уверял, что завязал со всем этим?
— Я не прикасался к опиуму уже несколько месяцев, — ответил Кокто. — С того дня, как познакомился с Жаном. Но ты какая-то подавленная последнее время, а это поможет тебе взбодриться.
Она сурово взглянула на друга:
— Значит, я старуха, которой надо взбодриться, я правильно вас поняла?
В ответ он только улыбнулся.
— Если войны и в самом деле не избежать, нам всем не помешает взбодриться.
Коко рассматривала его впавшие глаза и щеки. Она уже оплачивала его лечение, и он клялся, что полностью исцелился. Но Коко знала, что у него те же шансы на полное выздоровление, как и у нее самой. Кокто выкуривал по четыре-пять трубок вдень, она каждый вечер делала себе укол морфия, без которого уже не могла спать. Но Жан прав: она действительно взвинчена и подавлена, и ей необходимо отвлечься.
— Ну что же, — сказала она. — И где твое снадобье?
Кокто достал серебряную коробочку, украшенную эмалью.
— Я достаю его через приятеля в стоматологическом госпитале. Медицинский, чистый. Иди сюда.
Они устроились на тахте поближе друг к другу. Кокто насыпал каждому на запястье небольшую горку порошка специальной крошечной ложкой. Они одновременно втянули наркотик
