Парижанки - Габриэль Мариус

У Коко свело спазмом желудок, как всегда в тревожные моменты.

— Ты меня даже не предупредил!

— Поскольку надеялся на успех. Но холодный прием в Мадриде отнял последнюю надежду. Мы рискнули и проиграли.

— Если бы я только могла переговорить с Уинстоном, — снова заныла она.

— Дорогая, — перебил Шпац, — сейчас нам пора подумать о том, как сохранить собственную шкуру. Наступление союзных войск ожидается уже через пару недель.

Кутюрье откинулась на спинку кресла — маленькая съежившаяся фигурка в черном.

— Наступление?

— Разведка доносит о крупном скоплении войск вдоль береговой линии Англии. Там сотни тысяч солдат, плюс танки, бронеавтомобили, самолеты, корабли. Вопрос только в том, где именно они высадятся. Но высадка неизбежна.

Шанель была в ужасе.

— Какой кошмар!

— Как и многие неотвратимые события в жизни.

Она схватила бокал обеими руками и теперь глядела на собеседника поверх золотого ободка, будто испуганный ребенок.

— Что же нам делать?

Шпац фон Динклаге посмотрел на любовницу, к которой с годами проникся нежнейшим чувством, хоть и не позволял эмоциям влиять на собственные решения. Он выбрал Шанель в 1939 году в результате тщательных расчетов и размышлений, зная, что она сможет принести пользу рейху. Но теперь толку от нее не было, что недвусмысленно показала поездка в Мадрид.

Скоро не станет и самого рейха. Германию разбомбят до руин, ее захватят британские, американские и — он содрогнулся от одной только мысли — советские войска. Союзники разделят страну между собой как курицу, а потом станут глодать ее кости. Немцев ожидали тяжелые времена.

Коко больше не представляла никакой ценности для рейха, однако у нее было кое-что крайне ценное лично для Шпаца: деньги. Крупное состояние Шанель после войны способно обеспечить им обоим вполне комфортное существование. Предположим, где-нибудь в Южной Африке. Говорят, в Панаме тоже неплохой климат. Ну или можно выбрать более цивилизованное место вроде Швейцарии. Там, вдали от народной ярости и счетов, предъявленных победителями к оплате, они заживут в комфорте и роскоши. Что ни говори, а в Швейцарии — стране, которая признает лишь ценность денег, — они будут в неприкосновенности.

Осталось объяснить ситуацию Коко. Вскоре «Ритц» захлопнет перед ней двери. Как и Париж, да и вся Франция. Разумеется, она станет проливать горькие слезы изгнанницы, но их легко осушить удовольствием от вкусной еды, хороших вин, роскошного дома и приятных воспоминаний.

Фон Динклаге промокнул губы салфеткой и подошел к любовнице. Усевшись на подлокотник кресла, он положил руку ей на плечо:

— Не пугайся, Коко. Выслушай меня. Нам надо кое-что обсудить.

* * *

По тюрьме побежал ропот. Заключенные перекрикивались даже сквозь стены камер, не обращая внимания на разъяренных охранников, которые силились заставить смутьянов замолчать.

Оливия подползла к дверям — из-за постоянных побоев она теперь передвигалась как старуха — и попыталась прислушаться. Голоса были тихими, едва различимыми, но девушка смогла уловить два слова: «Она мертва».

Смысл сообщения оставался неясным до самой прогулки. Одна из узниц, которую всегда ставили в их группу, тощая девушка лет семнадцати-восемнадцати по имени Жанна, иногда передавала остальным дошедшие до нее слухи. Она овладела искусством чревовещания и умела говорить практически не шевеля губами.

— Члены Сопротивления подкараулили их на сельской дороге.

— Кого?

— Хайке Шваб и еще одну гестаповскую сучку. Наши мальчики бросили гранату им прямо в машину. Убили обеих.

— Это точно? — прошептал кто-то из женщин.

— Точно. Она больше не вернется.

Кто-то чуть слышно просвистел пару нот из «Марсельезы», но на заключенных тут же бросился охранник с занесенным прикладом. Однако большинство женщин продолжало улыбаться. Все они либо уже побывали в руках Хайке, либо вскоре должны были оказаться там.

Оливия не то чтобы обрадовалась, но ощутила огромное облегчение. Хайке избивала ее каждый день, и девушка нисколько не сомневалась, что немка обязательно сдержит слово и замучает ее насмерть. Какая бы судьба ни ждала теперь Оливию, гибель от руки Шваб ей уже не грозит. Что же касается причин, которые превратили Хайке из обычной женщины в садистку и чудовище, они навсегда останутся тайной, которую унесла с собой та, чей труп нашли на дальней сельской дороге.

Вернувшись в камеру, Оливия заметила какой-то предмет, непонятным образом оказавшийся на каменном полу.

Это был грецкий орех в плотной зеленой кожуре.

Глава двадцать седьмая

Услышав новости, Арлетти бросилась домой. Дойдя до угла рю де Конти, она своими глазами убедилась, что слухи не врут.

Чудесную квартиру с видом на Сену и Лувр, которую нашла для нее Жози де Шамбрюн, обстреляли из пулемета. Следы очередей тянулись по стенам длинными причудливыми цепочками. Стекла отсутствовали, дверь была изрешечена в щепки, разбились даже глиняные цветочные горшки на балконе, раскидав землю и ветки герани.

Перед входом в дом стоял представительный жандарм, спрятавший руки за спиной.

— Кто это сделал? — спросила Арлетти, кипя от гнева.

Мужчина даже не повернулся к ней и, глядя в сторону, брезгливо ответил:

— Патриоты, мадам.

— Но такой поступок нельзя счесть патриотическим, — не унималась она. — Это покушение! Будь я дома, меня бы убили!

— Если бы они хотели убить вас, мадам, — ответил жандарм тем же безразличным тоном, — вы уже были бы мертвы. Можете не сомневаться. А это просто салют от избытка чувств.

— Каких еще чувств? — разъярилась актриса.

— Разве вы не слышали?

— О чем, черт подери?

Наконец-то жандарм повернулся к ней, и глаза его сияли триумфом.

— Союзническая армия высадилась в Нормандии. Войска будут в Париже уже через пару недель. Вам пора искать себе другое жилье.

Арлетти оттолкнула жандарма и вошла в квартиру. Пули, влетевшие в окно, раздробили стены и мебель. Жилище было полностью разорено. Пока она беспомощно таращилась на разруху, в глубине квартиры зазвонил телефон.

— Лань! — Это был голос Зеринга. — Я сейчас в «Ритце». Приходи.

* * *

Ему дали увольнительную на сорок восемь часов. Тридцать шесть из них уйдут на дорогу обратно на фронт, значит, им оставалось побыть вдвоем всего двенадцать. Фавн выглядел измученным и истощенным, от него пахло войной. Он даже любил ее совсем иначе: молча, грубо, с выражением отчаяния на лице вместо страсти. Взгляд слепо блуждал, не видя возлюбленную, будто Зеринг старался рассмотреть нечто далеко за пределами их вселенной. Но Арлетти ни словом не упрекнула Ганса-Юргена, даже когда он сделал ей больно.

Потом он уснул на целых три часа их драгоценного времени из оставшихся восьми, а актриса продолжала неотрывно смотреть на него. Проснулся Зеринг