Часы деревянные с боем - Борис Николаевич Климычев

— Кто такой? На каком основании?!

Отец сказал: мол, на основании того, что кушать хочется, а хозяин смылся. Финагент говорит:

— Раз такое дело, организуем народную артель, набирайте мастеров.

Тогда и повесили новую вывеску, которая теперь висит.

Мастера все эту историю знают, потому особенно злы на Штаневича. Богохвалов говорит:

— И чего ты, Андрон, человеку душу мотаешь? Николай Николаевич у нас партийный и вообще...

— Проверять всех надо, понял-нет? — оправдывается Штаневич.— А в партию я бы тоже вступил, если захотел бы.

Исай смотрит на него пристально:

— А кто бы тебя принял, эсера бывшего? Думаешь, не слыхали?

— То были заблуждения молодости, понял-нет?

— Ау Колчака служил — тоже заблудился? Николай Николаевич был красноармейцем.

— Он в гражданскую молодой был, а то бы и его мобилизовали. А от Колчака я потом сбежал, документы есть, понял?

— А почему же в Красную Армию потом не пошел?

Штаневич ерзает на стуле:

— По здоровью... сердце у меня, понял? Гипертония...

— Странное у тебя сердце! — качает головой Исай,— белым служить не болело, а Советской власти — сразу больным сделалось.

Штаневич разбирает часы и ворчит себе под нос:

— Все хороши! Если он такой принципиальный, понял, зачем семейственность разводит, родственников на теплые места устраивает?

Тонкие шнурочки дяди-Петиных бровей сходятся у переносицы:

— Ты на кого намекаешь, сосиска, сукном обтянутая? Да я из твоей головы глобус сделаю!

Штаневич теряется под взглядом пронзительных дядиных глаз:

— Не понял, понял,— в каком это смысле глобус?

— А в таком! Вертеться вокруг оси будет, как глобус! Теперь понял?

— Брось, Петро, лучше делом займись, — примирительно говорит отец.

Откуда такие люди, как Штаневич, берутся?

Я много слыхал от мастеров про этого человека. Он вообще-то к часовому делу неспособный. Сначала работал в скупочном магазине приемщиком, приходилось и часы принимать, там он с ними немного познакомился. Но в основном он в скупке интересовался золотом. Какую бы золотую вещь ни приносили, он обязательно тер ее об суконку, как будто для того, чтобы узнать, золото это или нет. На суконке оставался чуть заметный золотой след. Суконки Штаневич складывал в ящик, а в конце недели сжигал в тигле, и на дне его оставалась маленькая золотая крупинка. Сколько таких крупинок накопил Андрон в скупочном магазине — трудно сказать, но с должности приемщика его турнули.

Во время нэпа Андрон открыл собственную мастерскую, на вывеске была его фамилия. Наберет Штаневич заказов и несет молодым мастерам, которые заработать хотят, сам с клиента возьмет десятку, а мастеру заплатит пятерку. А клиентам откуда знать, что Андрон и не мастер совсем? Они ему заказ сдали, у него же получили. Часы идут хорошо, значит и Андрон мастер хороший. Так он и жил. Потом разоблачили все же и мастерскую закрыли. Долго он без работы мыкался, даже, говорят, нанимался белить. И вот упросил однажды отца принять его, подучить немного, мол, кое-что уже в часах понимает.

...У приемного окошечка столпились заказчики. Отец углубился в работу. Я подхожу к дяде Пете, который пытается собрать вычищенные им часы, и шепотом даю советы.

Мастера все шутники. Кто-нибудь спросит:

— Где мой лобзик?

С другого конца мастерской откликаются:

— У меня! — А когда хозяин лобзика подойдет, добавляют: — Нету!

Ругаться бесполезно: человек правильно сказал: «У меня нету», только не сразу, а с остановкой.

Сейчас Бынин подмигивает дяде Пете и сует ему в руку баланс от будильника — колесико, надетое на ось, концы которой острые, как иголки. Штаневич как раз привстает, чтобы повесить хронометр на проверочную доску, дядя ловко втыкает баланс в подушечку. Штаневич садится и тут же с визгом вскакивает, как ужаленный. Поднимается такой смех, что даже заказчики за перегородкой, которые ничего не видели и не знают, в чем дело, тоже начинают смеяться. Исай Богохвалов схватился за толстый свой живот, трясется весь и вскрикивает:

— И что это делается! И не могу, ей-богу!

У Бынина от смеха слезы выступили. Отец старается быть серьезным, но губы сами расползаются в улыбку.

— Хулиганы! — кричит Штаневич, потирая уколотое место.— Я, понял, к председателю артели товарищу Елькину пойду! Попомните!

Он выскакивает из мастерской, сильно хлопнув дверью.

Дядя Петя неосторожно прижал плату и сломал ось секундного колеса, я был уверен, что этим кончится. У дяди Пети даже пот на лбу выступил.

Леня Зубаркин работает февкой, это — трубочка, толстый конец которой берут в губы и дуют изо всех сил: из тонкого конца вырывается струйка воздуха, она разогревает добела уголек, на котором лежит