Часы деревянные с боем - Борис Николаевич Климычев

серебряная пластинка. Дуть нужно непрерывно, иначе серебро не расплавится и пайка не получится. Тут нужно так наловчиться, чтобы одновременно носом набирать воздух и выдувать его изо рта. Не каждый мастер это умеет, у моего отца это получается здорово. Леня Зубаркин многое у него перенял, а вот февкой по-настоящему овладеть никак не может. У меня, сколько ни пробовал, вообще ничего не получается: пока воздух носом набираю, уголек остывает.

У окошек мастерской торчат зеваки. А чего смотреть? Все равно ничего не понимают. Мне вот понятно, что мастера делают, оттого и любопытно.

На проверочной доске часов становится все больше. Ручные и карманные висят отдельно, на них, как на будильниках и настенных часах, время разное: одни убегают, другие отстают, их еще регулировать будут, вот только выяснят, какую разницу они дают за сутки.

Клиенты, которые заглядывают в окошечко, никак не могут понять: сколько же сейчас в самом деле времени? Так и надо! Не заглядывайте, куда вас не просят!

5. ДЮМА-ОТЕЦ, САДЫС И ДРУГИЕ

Когда первого сентября я собирался в школу, мать велела мне. надеть матроску, которую купила на толкучке. Ей кажется, что эта матроска мне очень идет. Вот так зимой она Унты носить заставляла, меня из-за них стали Папаниным звать, а из-за матроски, может, моряком с разбитого корыта назовут или еще похуже. Скажем, почему Юрку все Садысом зовут? Потому что он в детстве чересчур вежливым был: кто бы ни пришел — всех приглашал садиться, но получалось у него не «садись», а «садыс».

Но чем больше подрастал Садыс, тем больше становился невежливым. А потом еще хитрым и вредным стал. Когда нам лет по пять было, он меня очень обидел. У нас в сенях большой металлический крюк, которым двери запираются. Когда сени отперты, крюк этот чуть не до земли свисает. В сильные морозы он покрывается инеем. Вот Садыс и говорит мне:

— А ты никогда не пробовал крюк лизать? Он ведь сладкий!

Я почувствовал подвох и говорю:

— Может, и сладкий, так ведь холодный?

А Юрка вместо ответа взял и лизнул крюк и всем своим видом показал, что ему очень приятно. Не знаю, что со мной произошло, но только я вдруг Юрке поверил, взял и тоже крюк лизнул. Язык и прилип к холодному железу. Я рванулся, на крюке кусочек кожи остался, а из языка кровь пошла. Потом-то я узнал, что Юрка, прежде чем крюк лизнуть, положил на язык кусок промокашки. Я решил ему больше ни в чем не доверять.

Начались занятия в школе. Садыс, как всегда, на задней парте пристроился. Там ему удобнее диктант или задачу списать. Вызовут к доске, он начинает переминаться с ноги на ногу, смотрит на учителя жалобно, рассказывает, что отца у него нет, живет он только с матерью, поэтому жизнь у них трудная. Учитель и поставит ему «посредственно», хотя надо бы поставить «плохо» или «очень плохо». Но Садыс так ласково в глаза учителю глядит, так искренне клянется, что к следующему уроку обязательно все выучит, что некоторые учителя смягчаются.

Садыс любит дежурить по классу, наверное, потому, что тогда ему удается немного покомандовать. В день дежурства он приходит в класс пораньше и тщательно протирает стол учителя, заправляет ему чернилку-непроливашку чернилами, протирает доску. Никого до звонка в класс не пустит.

Я раз пораньше пришел. Он меня пустил — все-таки в одной ограде живем. Смотрел-смотрел на мои ботинки и говорит:

— Спорим, что в моих ботинках не сможешь по всему школьному коридору и обратно прогуляться?

Я посмотрел на его ботинки. Обыкновенные. И размер такой же, наверное, как у меня. Ну, думаю, сейчас мы переобуваться станем, а он возьмет, да в свой ботинок иголку или булавку воткнет. Но я-то не лыком шитый! Прежде чем его ботинки обувать, сначала все внутри прощупаю. Что ж, говорю, спорим. А на что? Он сказал, что на два перышка с шишечками. И показал мне эти перышки, А это большая редкость, в магазине их почти не бывает. Я быстренько разулся, свои ботинки Садысу отдал, взял его обутки, быстро внутри пальцами обшарил — нет ничего. Обул — хорошо! Вышел в коридор. Да я не то что раз, хоть десять раз пройду! И давай топать по коридору.

Вернулся. Хотел в класс зайти. А Садыс говорит:

— Теперь уже нельзя заходить. Скоро урок. Вот тебе твои ботинки.

Я переобулся, отдал ему его обувь, а тут вскоре звонок зазвенел. Ребята в класс побежали. И классный руководитель Петр Сергеевич зашел. Мы все встали. Он развернул классный журнал, смотрел-смотрел в него, а потом вдруг на потолок глянул:

— Эт-то что такое?!

Мы тоже на потолок посмотрели, а по всему потолку идут следы.

Садыс говорит:

— Я, Петр Сергеевич, не знаю, кто это сделал. Я как раз выходил тряпку намочить. Вот в это время кто-то и напакостил.

Петр Сергеевич поправил очки:

— Кто это сделал, вероятно, подумал, что его трудно найти. А это очень просто. Я попрошу всех встать и показать мне свои ноги.

Мы выстроились возле стены. Петр Сергеевич троим велел снять ботинки, а остальным разрешил сесть, потому что и так было видно, что не они наследили. И вот мы трое сняли ботинки, Петр Сергеевич встал на стол и рядом