Часы деревянные с боем - Борис Николаевич Климычев

Заметив, что мать сильно рассержена, поняв, что в этот раз она может туфли не дать, дядя назвал ее заграничным именем Мэри и попросил:

— Последний раз, сестренка, очень нужно.

Она сделала вид, что ей все равно, но едва он вышел, двинулась следом. Я из калитки смотрел, как она его выслеживала. Несколько шагов сделает, к стенке прижмется, за столбом постоит и — дальше. Настоящий шпион!

Мать думала, что дядя Петя отправился в ресторан выигрыш пропивать, и ошиблась. Он пошел в «Испр», в такой дом, где сироты, бывшие беспризорники и правонарушители живут. Оказывается, он там несколько раз выступал с фокусами и познакомился не только со всеми воспитанниками, но и с директором этого дома.

Вошел он в ворота, мать — за дерево и наблюдает.

У главного входа стояло что-то, накрытое белым покрывалом, а вокруг собрались воспитатели, ребятишки.

Дядя Петя на верхнюю ступеньку крыльца взошел вместе с директором «Испра» и художником Пинегиным, тем самым, который когда-то мои рисовальные способности проверял. Он давно дружит с нашей семьей и, конечно, понимает дядино увлечение литературой. Директор вышел чуть вперед. и сказал, что, дескать, в «Испре» большой культурный праздник, что ихнему коллективу Петр Иванович Коруна дарит бюст знаменитого писателя Дюма, а изготовил этот бюст по заказу товарища Коруны знаменитый художник Пинегин и что от этого исправцам будет огромная польза.

Затем дядя Петя откашлялся и сказал, что это бюст не просто писателя Дюма, а Дюма-отца.

В тот момент, когда сняли покрывало и все кричали «ура», дядя спросил художника: ,

— А ты не перепутал? Это точно отец? Без дураков? А то ведь знаешь, мне сына даром не надо, я отца заказывал.

Матери это дядино увлечение искусством почему-то не понравилось. А дядя, как только начался цирковой сезон, в цирк зачастил. Он там со всеми борцами познакомился. Дома он вырезал из картона фигурки борцов, очень похожие, и каждому на спине писал фамилию. Две таких фигурки. соединяют нитяным колечком, ставят на газету и тихонько трясут, фигурки падают, которая оказывается сверху, тот борец и победил. Этой игрой даже мой отец увлекался, про меня и говорить нечего. Конечно, мы играем, когда мать не видит. А я так места себе не нахожу, когда над куполом зажигается электрический гимнаст на трапеции и надпись: «Цирк». По этой надписи я читать учился.

Задолго до открытия сезона в людных местах на заборах появляется загадочная надпись: «Анонс!» Я как ее увижу, представляю, как громыхают по рельсам вагоны, в которых покачивают хоботами слоны, грустят львы. Пока еще спрятаны за стенами вагонов бисерные костюмы, трапеции, канаты, тумбы. Поезд еще далеко, может, возле Щучьего, но по заборам кто-то невидимый каждое утро распластывает все новые плакаты: «Скоро! Скоро! При участии мастеров!» Нарастает ожидание. Пока в афишах ничего определенного, только на одной: «К вам едет Лазаренко!»

А в один из первых морозных дней дядя Петя возвратился домой в сильном возбуждении:

— Тринадцать Альби приехали! Контрамарку за миллион не купишь! Трудно будет вас провести, но я сделаю...

Чтобы скоротать путь к цирку, пробирались задворками, скользили по льду Ушайки, утопали в сугробах.

И вот запах сырых опилок, полумрак, зал приглушенно гудит. Над главным входом невидимые фагот и скрипка издают несколько беспорядочных звуков и умолкают, словно испугавшись чего-то. И вдруг — марш, вспыхивают опоясывающие арену прожектора. Униформисты стоят, словно каменные, а инспектор манежа объявляет первый номер.

А Лазаренко? Как мы ждали его выхода! Подошло долгожданное третье отделение. Инспектор манежа прокашлялся:

— Уважаемая публика! Виталий Лазаренко устал с дороги и выступать не может... Вместо него...

Инспектору не дали договорить. Одни свистели, другие топали. Какой-то чудак в рабочем костюме спускался с галерки, выкрикивая: «Я пришел только ради Лазаренко! Отдайте мои деньги обратно!» Инспектор испуганно замахал руками, а чудак бежал по проходу, только ноги мелькали, и когда до арены осталось три ряда, он как прыгнул, крутя сальто, перелетел через публику и встал на манеж, Тут все поняли, что это и есть Лазаренко. А в антракте мы шли в конюшни, где стояли знаменитые ученые лошади Александрова-Сержа, и каждый мог купить на пятак морковки и угостить этих замечательных лошадей.

Дома и на работе дядя Петя изо всех сил старается вести себя хорошо, чтобы никаких огорчений у матери не было. Но это не всегда у него получается.

Разве дядя виноват, что Андрон пишет в контору жалобы. Длина верстака должна позволять каждому мастеру свободно положить локти на верстак, но с тех пор, как дядю поместили рядом с Андроном, одному его локтю не хватает полсантиметра пространства. Штаневич требует, чтобы его пересадили на другое место. Ясно, что ему хочется сидеть у окна, выходящего на северную сторону, в него падает мягкий свет, не дающий теней. Но там сидят лучшие мастера, Андрона туда все равно не посадят.

В одном из своих заявлений Штаневич указал, что дядя мой плохо еще знает часовое дело, что он к тому же — совместитель. Тут-то и выяснилось, что дядя по вечерам работает в цирке униформистом. Дядя пояснил дома, что подсмотрит там приемы и со временем станет жонглером или канатоходцем. Мать сказала:

— Всю жизнь болтался, как шевяк в проруби, не надоело?

Мать очень недовольна дядиными увлечениями. Она опасается, чтобы я не вырос похожим на дядю.