Жаворонки над Хатынью - Елена Кобец-Филимонова

Адэлю, всегда робкую, тихую Адэлю, как подменили. Куда девалось ее суеверие! В припадке горя и безумия она избила Лёксу. Била чем попало, что под руку попадало. Плакал Лёкса от боли и обиды. Плакали Изанка и Зося от страха и жалости к брату. А потом целый день просидела Адэля у постели сына. И все думала, думала, думала... Всхлипывали младшие дети, целый день не кормленные, не до них было Адэле. Они поглядывали на мать, как затравленные зверьки, но есть не просили, боялись подойти к ней, боялись позвать - никогда еще они не видели ее такой.

Потом кто-то из соседей увел их к себе. А Адэля все думала, думала, думала... Догорал огонь в каминце. Тихо потрескивала уже чернеющая древесина. И то ли вздремнула Адэля, то ли на память пришло, но так явственно предстал перед ней кусочек ее далекого детства, что не видела, как угас каминец, не слышала, как заскреблась под припечком мышь.

...Горит на столе лучина. Маленькая Адэля лежит хворая, искусала ее собака панская, когда Адэля вишенку срывала, через забор свесившуюся. Мать тогда батрачила, земли своей не было. И приходилось ей Адэльку с собой на панский двор брать, потому что не с кем было ее в хате оставить. И вот лежит Адэлька искусанная. Мать склонилась над ней в слезах вся и поет ей песню, тихую, нежную, грустную до слез. А песня эта про удалого молодца, которого ждет не дождется красная девица. Ее милый уехал за высокие горы, за широкие долы, за синие моря, чтобы долюшку счастливую найти и привезти ее, эту долюшку, своей ненаглядной, которая в несчастии живет. Долго ездил по белу свету добрый молодец, с разными людьми, такими же, как и он, горе мыкал, но долюшки счастливой так и не нашел. Чем кончалась печальная история, Адэля так никогда и не узнала: она засыпала раньше, чем мать кончала петь эту песню...

И не заметила Адэля, как сама потихоньку напевать стала. Заскрипела деревянная кровать, на которой лежал больной Лёкса. Очнулась Адэля, прислушалась: нет, не зовет ее сын, спит, должно быть. Силится отогнать она грустные мысли, но ничего не может с собой поделать. И чего только не лезет в ее головушку! Вот и мать ее так боялась, что умрет Адэлька, искусанная собакой. От одной только мысли, что она "повреди- ла" Лёксу, Адэля вся холодела от ужаса. Ее обуял страх за сына: как бы чего с ним не случилось, как бы бог не отнял его у нее за то, что избила. И платок свой припомнила Адэля, что немец еще в первый год войны расстрелял. Все одно к одному. Беды не миновать. Горевала Адэля. И за что ее бог так наказывает? Да разве ж только ее? И стала вспоминать она про чужие горести-печали. И полегчало чуток. Нет, нельзя так убиваться. Для детей поберечь себя надо. Вот и Зоська растет, и Иванка, и Степа, старший сынок. Василь хозяин хороший, о ней заботится, о детях. Кабы не он, так хоть ложись да помирай, не управилась бы с хозяйством. Вон как Попковичиха, председательша, мучается с детьми. Ушел мужик на фронт, а ей хоть разорвись. И то надо, и этого нет... Разве ж это жизнь такая? Нет, что и говорить, не так уж и плохо ей, Адэле. Вот только что здоровье уже не то. Постарела Адэля без времени, подурнела. Заметно сдала за последние два года. И голос уже не тот, не звенит, как прежде, и морщинки вокруг глаз залегли. А уголки губ совсем опустились книзу, проложив две скорбные складки. Слезливой и раздражительной стала Адэля. Постоянная нужда и страх сжились в ее сердце, в глазах затаился вечный испуг. Она вздрагивала от каждого шороха ночью, а днем пугливо оглядывалась, если кто окликал ее. Неразговорчивой стала. Да и не только взрослые, дети и те замкнулись в себе, а если поверяли свои тайны, то самым надежным товарищам. И детские души калечила война, вселяла в их сердца страх и недоверие к взрослым, ко всему окружающему миру. Что и говорить! Делала свое черное дело война.

В хату кто-то вошел, двери не заперты были.

- Что впотьмах сидите?

Это Карабан. Прослышав о беде, пришел своего юного друга проведать, Адэлю утешить. На припечке тлел каминец. Адэля сидела на лавке в углу, отрешенно глядя перед собой. Только лицо ее бледным пятном высвечивалось из полумрака. Когда в хату вошэл Карабан, встала, подбросила чурок в каминец. Огонь вспыхнул, осветил хату. Карабан поставил на стол крынку с медом. Присел. В хате стояла гнетущая тишина. Карабан нарушил ее.

- Спит? - кивнул он в сторону шкафа, за которым стояла кровать.

- Спит,- полушепотом ответила Адэля, вытирая ладонью слезы. Видит Карабан: теперь ей и самой жаль сына, простить себе не может.

Посидели молча.

- Оно так...- неопределенно сказал Карабан, почмокал погасшую трубку, высыпал под ноги пепел, свежей махрой трубку набил. Поднес не спеша трутень, чиркнул кусочком подковы о кремень, прикурил от вспыхнувшей искринки.- Оно так...- повторил он, затягиваясь, вновь нарушив молчание.- Когда отнимают последнюю корову... беда... Но мальца так забивать... из-за скотины... Тьфу! Будь оно неладно,- со злостью сплюнул Карабан на пол.- Значит, так. Враг над нами измывается, а мы один одного убивать начнем, деток своих калечить. Это не то... даже в святцах этого не сказано.

- Эх, дядя! - раздалось с печи.- Послушай, что Пучок говорит: "И напою, и накормлю, и спать уложу, если придет кто. Только пусть корову мою не уводят". Без коровы хоть в петлю лезь. Что есть будем? - Василь чуть не плакал. Он несколько дней был в Борисове на заработках. А вернулся - беда его встретила в Ха- тыни.

- Была бы шея, а петля найдется,- ответил Карабан.- Так вот сидя на печи и будешь грызть кирпичи. Не плакать, а дело делать надо. Так и будем руки сложа смертушки своей дожидаться? Корова - это политическое дело. Что верно, то верно. А ведь и нас с коровами вместе угнать могут.

- А что прикажешь делать? - запетушился вдруг Василь.

- А ничего я