Жаворонки над Хатынью - Елена Кобец-Филимонова

- Ах, боже ты мой! - выдохнула Адэля, засморкалась.- А девка какая была! А красавица! А косы! Не волосы, а лен!..

- Так вот за косы эти и приволок ее фашист, чтоб его самого так смерть таскала! Приволок да и привязал за косы веревкой к бревну. Потешался, гад. Скорее бы погибель на них пришла. Да это что! Вон в церковь нехристи людей согнали, закрыли, бензином облили и подпалили. Все живыми сгорели.

- Бог не простит,- сурово сказала Адэля.

- Что бог! Раз допустил такое, так и ждать от него нечего. "Бог, бог"! Народ не простит, а не бог. Слыхала? Партизаны уже все немецкие гарнизоны распотрошили на нашей Логойщине. Только в Плещеницах да в Логойске и сидят еще кровососы. Да и тем скоро будет каюк.

- Тише ты! Подслушать могут! Мало ли... Да и мальца не пугай, разболтался что-то на ночь глядя.

Помолчали. Каждый думал о чем-то своем. Мирно посапывали Иванка и Зося, их не разбудил страшный крик.

- Пока тот каюк на них придет,- вновь заговорила Адэля,- всех нас тут поубивают. Когда-нибудь взойдет зари свет, а нас уже и на свете нет...

Василь молчал. И тогда Адэля решилась:

- Вася, слышь?

- Ну?

- А может, всем нам в лес уйти? Боюсь я что-то. Там, сказывают, затишнее.

- Как знать,- не сразу ответил Василь.- И в лесу на партизан немец облавы делает. И там люди гибнут. Это кому как повезет. За кустик не спрячешься.

- Береженого бог бережет,- попробовала возразить Адэля.

- А ты все со своим богом, как черт с писаной торбой,- буркнул недовольно Василь.

- Помолчи лучше! Бога прогневишь! Беду накличешь! - набросилась на мужа Адэля.

Вновь замолчали. Теперь уже оба думали об одном и том же: где ж опаснее, в лесу или в деревне?

- Вася, а ведь в партизаны коли идти, так всей деревней надо.

- Почему это?

- А вон как у других. Один пошел, а из-за него всю деревню попалили. Все, значит, с партизанами связаны... А что далеко ходить? Адась Михалинин... все с дому сходит, пропадает где-то. Может, партизаном стал? Все секреты у него... Как бы нас из-за него...

- Э, Адэлька! - перебил жену Василь.- Что-то ты последнее время всего бояться стала. С твоим разумом навоюешь в этой войне! Коли думать так, как ты, так и воевать нашему мужику нельзя. Никто ж не говорит, что вся деревня на врага служит, коли одна собака продалась. Баба ты. Баба и есть. Война, брат, это не просто так тебе. На войне думать надо. Кабы не отдавило мне ногу бревном, когда крышу перестилал, ушел бы я. Да-авно б ушел, потому как многое понял за это время,- с тяжелым вздохом сказал Василь.

- Разумный ты очень. Немец в твоем понятии копаться не будет. У него своя думка. А то, что каждому свое на роду написано,- это правда. И куда нам идти? Вот с той поры, как подняла бадью с бельем стираным, хилая стала, ни поднять не могу, ни с места чего сдвинуть. Ведро воды принесу - и вся в поту, еле ноги тяну. И боль в животе житья не дает. Не-е-ет, нет, как нам идти? Будем жить и на бога надеяться. Авось помилует,- говорила все Адэля.

Но Василь уже не слышал ее. Его сморил сон. И скоро он захрапел громко, по-мужицки, на всю хату.

Лёкса не мог уснуть. Ему было жутко. Он лежал и думал: и все ж в лесу не так, должно быть, страшно. И почему так долго нет Кузьмы? Вот и март на носу. Скоро снег начнет таять и жаворонки прилетят. Он должен скоро прийти. Не мог же Кузьма забыть его! Сам же сказал: "Дождись первых жаворонков". Почему-то Лёксе вспомнились и другие слова, те, которые Кузьма сказал ему в первый день их знакомства: "Война кончится, кто будет новую жизнь строить? Не всем же умирать". А может, его убили?.. "Нет! - отогнал Лёкса страшную мысль.- Такого не убьешь!" Не знал Лёкса, что Кузьма погиб в Зареченском бою. Погиб, защищая деревню Заречье от грабителей из Плещениц. Много врагов полегло в том бою. Но и друга своего никогда уже не увидит Лёкса.

Всю ночь он не смыкал глаз. А за окном все свирепствовала вьюга, последняя вьюга этой зимы. Ведь уже март аукает. Сосулек понавешал, чтоб по ним зима прочь убиралась, в землю истекая. Потому и злилась зима, буйствовала, что не хотела весне уступать.

Ветер неистово раскачивал сосны. С остервенением хватал он охапки снега и бросал их в мощные стволы. И оттого, что не мог свалить могучие деревья, стонал в бессильной злобе. И тем неистовей набросился на жалкую фигурку, что, пошатываясь, вошла в лес.

- Кристя... Кристя... дитятко мое... Кристя... дочушка...- уже шептала Стэфа посиневшими губами. Хриплый шепот порою переходил в сиплый вскрик: -Кри-истя!..

Силы безумной иссякали. Ей казалось, что Кристя прячется от нее, играет с ней в прятки. Тогда Стэфа ловила ее, раскинув руки, и, когда призрак Кристи ускользал от нее, она жаловалась:

- Не прячься... Кристя... дочушка... Выйди из-за елочки... выйди... там глубокий снег... мне не пройти.

И вновь она ловила Кристю, вновь звала ее. А вокруг только лес, ночь, метель.

Утром Стэфу нашли мертвой. Она сидела на опушке леса, вся запорошенная снегом, прислонившись спиной к сосне. Она смотрела перед собой безумными остекленевшими глазами, рот ее застыл в крике. Казалось, она все зовет, зовет свою Кристю...

МАРЬЯ И СОСНЫ

Партизаны громили врага беспощадно. Теперь они смело ходили средь бела дня, нагоняя ужас на фашистов. Только в Логойске и Плещеницах оставались еще фашистские гарнизоны. Партизаны то и дело нарушали между ними телефонную связь, устраивали на дорогах завалы и