Жаворонки над Хатынью - Елена Кобец-Филимонова

- Молитесь! Может, тогда мы вас помилуем!

И люди стали молиться. Кто не знал ни одной молитвы, того били прикладами, и те вынуждены были хоть что-нибудь шептать. Справа от Марьи кто-то бормотал по-польски "Езус-Марию", а за спиной она услышала бас:

- Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя твое, да придет царствие твое, да сбудется воля твоя...

Марья слушала, потом подхватила:

- ...и остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должникам нашим (А может, заступится бог, если он есть на свете?..), не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого (Деточки вы мои, как же вы без мамки жить будете?..), избави нас от лукавого... Аминь!

Больше молитв Марья не знала, и когда молитва кончалась, она начинала ее снова. Голоса Марьи не было слышно, он тонул в хоре мужских голосов.

Вдруг из-за поворота появилась автомашина с частями карательного батальона Дирлевангера. Это и было подкрепление, которое просил разбитый охранный батальон. Поравнявшись с группой арестованных крестьян, дирлевангеровцы соскочили с машин и стали расстреливать крестьян из автоматов и пулеметов. Кто-то крикнул:

- Разбегайся!

И все побежали. И Марья тоже. Но недолго она бежала. Сделав шагов десять, она почувствовала, как что-то сильно толкнуло ее в спину и стало жарко-жарко в груди. Потом она увидела, как падают сосны. Сперва они были кроваво-красные, как на закате солнца, потом стали багровыми, потом черными и вдруг совсем обуглились. Но это падали не сосны, а Марья. Она падала, раскинув руки, будто хотела удержаться за ветви деревьев-подружек. И молодая елочка подставила ей свои ветви, пытаясь удержать ее. Тяжелое тело Марьи упало, как срубленная сосна, но она не обломала еловых ветвей, только руки скользнули по хвое. Марья упала со стоном. И больше не встала. Уже не видела она, как немцы поймали разбежавшихся крестьян, приказали лечь на дорогу лицом вниз и расстреляли их из пулемета. Она лежала, как бы заслонив спиною лес, и немой укор застыл в ее глазах. Ветви молодой ели мелко дрожали над ней и все роняли, роняли зеленые слезинки на мертвое лицо Марьи...

СНЫ АДАСЯ

Белое облачко появилось над лесом. По-утреннему чистым недавно было небо, и вот - облако. Оно увеличивается, растет, будто ветром гонит его ближе, ближе... Да ведь это же аист! Странно, почему он прилетел в марте?

Адась стоит у плетня и, запрокинув голову, смотрит на большую белую птицу. Вытянув ноги и шею, та плавно кружила над высокой безлистой липой, над сво- им гнездовьем. Адась подумал, что вслед за аистом прилетит аистиха. Вот только гнездо поправит, залатает новыми прутьями дырки, натаскает травы, соломы, тряпок, чтобы подстилка теплой для птенцов была. Но где ему теперь все это достать? Травы нет еще, и морозец но ночам нет-нет да куснет. Не замерз бы. "Рано, рано прилетел ты, аист",- во сне подумал Адась. Он посмотрел под ноги, хотел увидеть голубой ноздреватый снег. Но вдруг ощутил, как ноги проваливаются во что-то мягкое, теплое. Адась стоял уже не на снегу, а на красном, нагретом солнцем клевере. Над сочными медовыми цветами летали пчелы и очень громко жужжали. Глянул Адась на липу, а на ней листочки зеленые, а на макушке гнездо, а из гнезда клювики черные торчат, разинули клювики аистята, шейки вытягивают, есть просят. А сами до того милые, голубовато-белые, словно комья весеннего талого снега! "Наверно, я сплю",- вновь подумал во сне Адась. Но вот прилетел аист-отец и сел на край гнезда. В клюве его извивалась черная, блестящая на солнце гадюка. Испугался Адась, отпрыгнул к порогу хаты и оттуда смотреть стал, как аист заглатывает добычу. А гадина так выворачивается, так извивается, потом изловчилась - жиг вниз! Молнией сверкнула у ног Адася, со свистом скрылась в палисаднике.

"Эх ты, раззява! Что же теперь будет?" -осерчал на аиста Адась.

И в тот же миг из-за всех углов двора повыползали гады. И самое жуткое - вместо змеиных голов у них были головы старосты Биса из соседней деревни и на всех немецкие серые круглые фуражки, а над козырьками белеют кости и черепа. Гады почему-то не шипят, а жужжат, тянутся длинными красными языками к Адасю, вот-вот ужалят... Присмотрелся Адась и видит: не языки это, а пламя из их глоток вываливается. Прижался к дверям Адась. Как завороженный смотрит на кольцо огня, которое все сужается вокруг него. Вдруг одна гадюка прыг на грудь Адасю! Обвилась вокруг шеи, душить стала. Вот-вот задохнется Адась... Тут дверь за его спиной распахнулась - и он провалился в черную бездну.

Проснулся Адась в холодном поту. Что-то давило грудь. Несколько секунд лежал с закрытыми глазами, не мог понять: явь это или сон? И вдруг услышал над лицом громкое жужжание. Адась с усилием открыл глаза и встретил мягкий прищуренный взгляд кошки Машки, мирно дремавшей на его груди. Согретая телом парнишки, Машка довольно мурлыкала.

- Брысь! - закричал сонный Адась. И, согнав кошку, повернулся на другой бок. Но спать расхотелось.

За окном светало. Тикали ходики на стене. В подпечье заскреблась мышь. "Зерно почуяла. Никак, мешок прогрызла",- мелькнуло в голове Адася. Но тут же забыл о зерне, мысли все вертелись вокруг сна. Чувство страха и гадливости не покидало его. Будто все приснившееся было наяву. Он содрогнулся при одном воспоминании о гадюках. "И надо ж было присниться такому! К чему бы это? Мамку спрошу. Она мастак сны разгадывать. А этого Биса намалюю с головой гада и пущу по его деревне. Вот разозлится! Гадюка и есть, раз немцам служит. Наш дядька Юзик, хоть мы и выбрали его старостой, а никого и пальцем не тронул, щепотки не отнял,- словом, свой человек. А этот... хоть и не наш, не хатынский, а ни нам, ни своим односельчанам житья не дает... Пристукнуть бы его, как гадюку, ту, настоящую..."

И вспомнил Адась.

Прошлым летом аист уронил из гнезда змею, заглотнуть не успел, вырвалась, проклятущая. Замученная, побывавшая в клюве птицы, змея медленно уползала в кусты. Тогда Адась и Толя Барановский схватили колья и добили тварь. "Ничего, дождешься и ты