Жаворонки над Хатынью - Елена Кобец-Филимонова

своего. И ты, и все полицейские. За все отплатим. Боком вылезет вам добро наше". Как никогда, сегодня ненавидел предателей Адась. И стал он мечтать, как отомстит за все горе, за все обиды хатынцев, за всех людей, живых и мертвых. Вот только бы уйти ему в партизаны. Уже запели жаворонки, и завтра он уходит в лес. В дорогу все готово, и он ждет сигнала от Савелия. Адась в мечтах видит себя подрывником на "железке". Один за другим взлетают на воздух вражеские эшелоны. Это он, Адась Туманский, подрывает их. И вот он в землянке. Сам командир бригады дядя Вася ему руку жмет, спасибо ему говорит. А вот он спасает Марию, синеглазую дивчину, по которой вздыхает не один хлопец. Адась убивает немца, и оба они, Адась и Мария, бегут в лес к партизанам. Мария тоже спасибо ему говорит, только не руку жмет, как дядя Вася, а робко целует своего спасителя. Представив себе, как Мария целует его, Адась почувствовал, как сладкая волна прилила к сердцу. И так хорошо ему вдруг стало от непонятного, еще неосознанного чувства! Адась и не заметил, как снова уснул. И сны увели его далеко...

Идет Адась по привольному цветистому лугу. Ветер ромашковой теплой волной набивается в ноздри, глаза, уши, треплет цветы, ерошит волосы. То вдруг уляжется ветер, и тогда в тишину медовую окунается Адась. Только слышно, как стрекочут кузнечики да жаворон- ки в небе поют. Вдруг видит Адась: навстречу двое идут. Да ведь это же он сам, маленький Адасик! В красной холщовой рубашке до пят, головка белая-белая, как лен, глаза-василечки грустные-грустные. Рядом с ним отец шагает.

"Откуда ты?" - спросил отец Адася.

"Из детства..."

"А идешь куда?"

"Далеко-далеко..." - как эхо отозвался Адасик, не останавливаясь.

Отец как будто не видит, не слышит ничего. Идет высокий, прямой, с гордо откинутой головой и смотрит куда-то вдаль. А в глазах его скорбь. Он ступает медленно, тяжело и крепко держит за руку Адасика. Адасик будто и не идет, а, как птенчик, порхает над лугом, и трава от его ног не приминается.

Остановились они. Адасик спрашивает:

"Татка, а где же хаты?"

"Цветами заросли".

"Но ведь это же аксамитки! Они растут только на кладбище!.. Татка, ты слышишь?.. Колокола звонят!"

"Слышу, сынок".

"А почему так жалобно звонят?"

"Это земля стонет".

"А что за птицы в небе поют?"

"Жаворонки".

"Возь ми меня на руки. Я маленький. Мне ничего не видно. Я посмотрю на них вблизи".

Отец поднял Адасика на руки.

"А мне больше нравится, как поют жаворонки, а не колокола. Слышишь, как они поют?..- Адасик рассмеялся.- Я хочу к ним, татка!"

И с этими словами Адасик потянулся руками к жаворонкам, к солнцу, оторвался от отца и, как птенчик, вспорхнул вверх. И там, высоко в небе, его звонкий смех слился с песнями жаворонков.

"Куда же ты, сынок? Вернись!" - закричал отец.

Но Адасика уже не было. Он стал жаворонком. И как ни вглядывался отец, не мог он распознать своего Адасика. Поди разбери, где там твой жавороночек! Маленькие, серенькие, они летают в голубом необъятном куполе над привольным лугом, поют о чем-то своем, ребячьем, светлом. А откуда-то снизу, из-под цветов, из-под земли, им вторит печальный перезвон колоколов. И уже не отец, а мать бежит босиком по лугу и все зовет, зовет своего сыночка:

"Адасик!.. Адасик!.. Вернись!.."

ТРЕВОЖНОЕ УТРО

Михалина возилась у припечка. Звякнул пустой чугунок, заслонка.

- Адасик! Проснись, сынок! Не к добру что-то разоспался! Иди дров наколи! И ведра пустые. Помоги, дитятко. Батя только к вечеру, видать, вернется,- будила сына Михалина.

Как ржавые ворота, ошалело завизжала на всю хату Машка, Михалина наступила ей на хвост.

- Брысь, чтоб тебя холера! Путаешься тут под ногами!.. Адась! - уже в сердцах крикнула Михалина.

Адась протер глаза, нехотя встал. Непонятная тоска щемила сердце. И чтоб облегчить свою душу, рассказал свои сны матери. Выслушала Михалина и сказала:

- Не к добру твои сны, дитятко. Врагу бы нашему такие сны.

В сенцах послышались шаги, и тут же в дверях показалась голова бабки Тэкли.

- Есть тут кто живой?

- Пока все живы, кума,- невесело отозвалась Михалина.

- Поздненько что-то вы встаете сегодня. А вот мне так не спалось. Сердце за ночь наболело. Так наболело, что ни вздохнуть ни охнуть не могу. И чего только не передумала! И чего только не припомнила! Измаялась вся. А твой-то где?

- Ушел с вечера. Может, и сменяет ухваты да топор на что-нибудь? Да и соли нет. А без соли обед кривой, сама знаешь.

- Знаю, как не знать,- ответила Тэкля.- Мой топор притупился, точить пора. И дров им не наколешь. Хорошо тебе, Михалина, хозяин в хате, да еще кузнец.

И стала рассказывать Тэкля о своих горьких думах, на жизнь жаловаться. Михалина тоже поведала ей свои заботы-печали, сны Адася рассказала. Перекрестилась Тэкля, услышав сны такие.

- Как бы немец не пришел. Вот же Рудню спалил, Холметичи, Ляды... Бензином лил, огнем палил. Ой, боженька мой, боже! А деток сколько загубил! А чтоб у него руки поотсыхали! А чтоб его самого на том свете огнем пекло, не отпускало! И за что господь бог нас покарал? Послал же на нашу головоньку нечистую силу! Ложишься спать и не знаешь, что тебя утром ждет... Болячка ему в бок! - сокрушалась бабка Тэкля.

Послушал Адась разговор матери и бабки Тэкли, и не утихла его боль, на душе еще тревожнее стало. Взял он ведра, за водой пошел.

Простуженно заскрипел колодезный журавль, окунул дубовое ведро в черную студеную воду и, кряхтя, тяжело стал вытаскивать его со дна колодца. Качается ведро, выплескивается вода и где-то глубоко,