Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

— Теперь быстро домой! — сказал я. — Надо переодеться и отпраздновать... нашу свадьбу. Поедем куда-нибудь в хороший ресторан, где есть вино и танцуют.

— Ох, как хорошо! — всплеснула руками Люда, — но... — и девушка вдруг умолкла.

— Что, ты боишься, что встретишь кого-нибудь?

— Нет, — гордо выпрямилась Люда, — теперь мне ничего не страшно... кроме одного — как ты будешь слушать меня, когда я расскажу тебе... всё. Но я подумала о другом, о деньгах.

— У нас их нет, это верно, чтобы бывать в таких местах часто, как нэпманы. Но мы можем себе позволить иногда, когда очень захочется или очень нужно, — вот как сегодня. Едем!

Мы переоделись дома и поспешили в «Европейскую».

Я ещё не видел Люду в таком платье, ослепительно-белом с тёмно-голубой отделкой, просто и красиво лежавшем по фигуре. Платье совсем не подходило к вечерним туалетам нэпманов в первоклассном ресторане, так же, как и мой уже не очень новый, хотя и отлично сшитый костюм. Но мы | шли по залу, привлекая общее внимание, как будто два иностранца. И в самом деле мы были иностранцами — из другого мира, — чем та пёстрая, малокультурная и полупьяная публика, которая на три четверти заполняла зал. Но моя мечта сбылась — я был здесь со своей подругой, красотой которой мог гордиться и которая во всём соответствовала мне.

Теперь, конечно, при взрослой самоуверенности кажется смешным моё тогдашнее тщеславие, но надо понять мальчишку. Да и, кроме того, я знал, что моя возлюбленная действительно хороша.

Мы уселись за столик, заказали вкусные вещи, пили вино, танцевали. Я не был хорошим танцором из-за малой практики (не было подходящей подруги — ведь Царица Ночи никуда со мной не ходила), но обладал ловкостью и хорошим чувством ритма, так что мог прилично протанцевать «ходовые» танцы того времени — танго, шимми, фокстрот, считавшийся вершиной западного разврата. Но Люда — та оказалась в своей стихии, и мне пришлось пожалеть себя — я явно не был тем партнёром, который нужен бы был, чтобы оттенить такую танцовщицу.

— Ничего, милый, — утешала меня Люда, когда мы снова сели за столик, — ты танцуешь как все, а я ведь думала заниматься танцами — была такая школа последователей Айседоры Дункан[51], я училась там четыре года, начала сразу после блокады.

Лёгкое огорчение быстро исчезло.

Слегка захмелев, я сидел против белой Люды, заглядывая в её сияющие прозрачные глаза, ставшие золотисто-жёлтыми в ярком свете хрустальных люстр. Шум голосов, шумная музыка, движение весёлых смеющихся пар — никогда ещё мне не было так хорошо. Мог ли я думать, что через несколько месяцев я буду сидеть здесь же, горько пьяный, пытаясь заглушить неизбывную боль разлуки с Людой? Если бы я мог это знать. Впрочем, даже если бы узнал? Разве я отдал бы хоть час из того короткого, но полного через край времени, что судьба отвела нам двоим?

Три моряка за соседним столиком подняли бокалы и поклонились, приветствуя нас с Людой. Мы ответили тем же.

— За вашу невесту, молодой человек, — сказал старший из них, чёрный, похожий на грека или на кавказца.

Я поблагодарил, и мы с Людой выпили за них. Потом Люда танцевала с одним из моряков, оказавшимся куда лучшим танцором, чем я, и я любовался ею. Моряки скоро ушли, а мы засиделись, заговорившись о планах на будущее, возможных путях совместной жизни.

Ресторан наполнился другой публикой — наглыми толстосумами, которых мы напрасно представляем себе как капиталистов того времени. Скорее, это были легализованные спекулянты, жадные хапуги, думавшие только о скорой наживе и сознававшие, что их житьё — короткое.

Мы быстро собрались уходить. Люда шла со мной рядом по толстой ковровой дорожке посредине зала, раскрасневшаяся от вина, возбуждения и танцев. Жадные взгляды обдавали её, точно всплесками, со всех сторон, и девушка нахмурилась.

В вестибюле стояли два отлично одетых человека, оглядевших нас с головы до ног, пока мы ещё только подходили. Проходя мимо, я услыхал, как один приглушённо, но беззастенчиво сказал другому:

— Вот краля! По платью — невеста, а ж....й виляет. До чего хороша ж..., всё отдал бы...

Люда слышала это наверное, так как покраснела ещё больше и ускорила шаг.

— Иди, не оборачивайся! Налево и за угол, я сейчас! — негромко сказал я ей, и девушка кивнула на ходу, скрываясь в вертящихся дверях.

Я обернулся, подошёл к ценителю женской красоты и пребольно щёлкнул его по носу. У того глаза налились слезами — я отличался удивительно сильными пальцами и, играя в «буберёшки» со своими рабочими, выучился щёлкать так, что на лбу сразу вскакивала шишка.

— Следующий раз держи поганый язык за зубами а то голову оторвут! — пообещал я остолбеневшему от боли и изумления нэпману, щёлкая второй раз, отчего на его белую рубашку хлынула кровь.

— Хулиганство! Бандиты! — завопил его товарищ.

Дюжие швейцары-вышибалы ринулись ко мне в надежде заработать щедрые чаевые. Но едва самый проворный из них полетел вверх тормашками от известного приёма, как второй так же испуганно отскочил, дав мне время выскочить через вертушку.

Секунду спустя мы с Людой были уже в подворотне старинного дома, пробираясь на Екатерининский канал, и, хихикая, слышали позади свистки на улице Лассаля.

— Нет уж, как ни приятно, а я больше не пойду туда, — сказала, слегка запыхавшись, Люда, когда мы вышли к Спасу-на-Крови и Михайловскому саду.

— Ничего, пойдём и туда, и в другое место, только надо ходить не очень поздно, пока не собралась всякая сволочь, — возразил я, и, действительно, мы не раз ходили с Людой в рестораны без всяких приключений.

Мы вернулись на улицу Красных Зорь с последним трамваем. Едва Люда успела переодеться в кимоно, теперь принадлежавшее ей, как я поднял её на руки, чтобы нести в свою спальню. Но девушка освободилась и, смотря на меня серьёзными «ведьмиными» глазами, повлекла за руку в ее комнату, то есть мою прежнюю спальню.

— Дай мне папиросу, Ариэль, — твёрдо сказала она, усаживаясь на шкуре тигра, — я должна тебе всё про себя рассказать. Сегодня же, сейчас! Ты ведь хочешь?

Я подтвердил, и Люда рассказала, тем самым подписав смертный приговор нашей только