Часы деревянные с боем - Борис Николаевич Климычев

— По лестнице поднимись! По лестнице!

Тут и раненые начинают подсказывать:

— Эй! Фриц! Ослеп, что ли? Вон она, лестница! Ферштейн?

Я поднимаюсь по лестнице и бегу со сцены в угол. А из зала кричат:

— Давай юного Фрица! Повторить!

Меня опять выталкивают, и на этот раз мы кое-как доводим с Витькой всю сцену до конца. Нам хлопают, конечно, не так, как тому артисту, но все же. Из вежливости, наверное… И смеялись немного в смешных местах, но это, видно, тоже из вежливости. А по-настоящему они хохотали, когда я с этой сцены слетел без парашюта. Как бы там ни было, но мы свой номер провели. Теперь можно в зал выйти и посмотреть, как другие выступать будут.

Мы с Витькой пристраиваемся возле кровати, которая стоит около первого ряда. На ней лежит раненый, нога у него вверх задрана, вся в белом гипсе, подвязана ремнем к спинке кровати. Однако он не унывает и спрашивает стоящую рядом девушку:

— С какого вы года?

— Так я вам и сказала.

— Нет, вы все-таки скажите, с какого вы года?

Почему-то они все так спрашивают, когда познакомиться хотят. Какое это имеет значение — с какого она года?

Девушка говорит:

— Ну, с двадцать шестого, а что? — и голос у нее знакомый. Я оборачиваюсь — Верка Прасковьева.

Спрашиваю:

— Медички не выступают, так чего ты, Верка, сюда пришла?

— А мы, — говорит, — шефы, мы им платочки принесли и пять мешков сфагнового моха. Целую неделю за рекой по болотам лазили, этот мох собирали.

— А на что он им нужен, что они его — жуют или, может, вместо махорки курят?

— Ничего ты не знаешь. Медики выяснили, что мох этот вполне вату заменяет, еще лучше в сто раз. Его если к ране привязать, он не только мягкий, но еще против воспалениев действует.

Так и сказала — «воспалениев». Эх, Верка! Чему только тебя в школе учили.

Пока мы с Веркой разговариваем, заканчивается последний номер на сцене. И вдруг за занавесом поднимается какой-то шум. На сцене показывается чумазый, оборванный цыганенок, моих примерно лет или моложе, кричит:

— А д-дайте я им цыганочку сбацаю!

Главный артист в его рубашку вцепился:

— Куда? Программой не предусмотрено!

— Побойся ты бога! Какая телеграмма? Не беспокойся, з-золотце, я им так дам — довольны будут!

— Пусть даст!

Баянист выходит, садится на табурет, цыганский мотив наигрывает. А чумазый как подскочит, ладоши у него хлопают, каблуки стоптанных сапог трещат, да все в лад музыке, и так дробно, так ловко, что просто непонятно, когда он успел так натренироваться?

— Как по воздуху летает! — вздыхают в зале.

А цыганенок все больше и больше расходится. Кажется, он уже должен свалиться от усталости, а он темп все ускоряет, уже и баянист не успевает за ним, играет без вариаций, только одни и те же аккорды через такт рвет. Вдруг цыганенок подскакивает к баянисту, выхватывает из-под него табуретку, тот чуть не падает, а цыганенок все той же чечеткой приближается к краю сцены, табуретку на край ставит на одну ножку, остальные три в воздухе висят. И тут цыганенок на эту стоящую на одной ножке табуретку вскакивает и еще на ней заключительную дробь отбивает. В зале не то что аплодисменты — рев сплошной. Действительно, дал цыганенок, не зря обещал! А он достает из-за пазухи большой залатанный мешок и говорит:

— Гр-раждане ранетые! У кого какая кор-рочка завалялась — для моей семьи в маленькую сумочку! — и шагает между кроватей.

— Большая у тебя семья-то? — спрашивают его.

— А маленькая: десять нас цыганят, да старики, всего двадцать люд-дей, почитай весь табор!.. Пусть мне хлеб не все дают, а которые в живот ранетые...

Цыганенку в мешок суют куски сахара, хлеба. Витька говорит мне на языке, который мы для себя изобрели:

— Хо-пло отч ым ен гане-цы!

В переводе это означает: «Плохо, что мы не цыгане!» Мы на этом языке говорим, когда хотим, чтобы нас никто не понял. У длинных слов мы слоги переставляем, а маленькие целиком наоборот произносим.

Я Витьку спрашиваю:

— А ыт кта сать-пля жешь-мо?

Витьке и крыть нечем. Но тут подошедший к нам Штаневич предлагает:

— Идемте ко мне, я вас за ваш успех угощу...

Штаневич долго стучит ногой в свою калитку. Открывает его жена, тихая женщина, которая ходит в черной шали и ни с кем из соседей не разговаривает. Я часто вижу ее в окно, выходящее в сад. Она всегда что-нибудь пилит, подкапывает, подвязывает в саду.