Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев
Василий, наблюдая, как я быстро и чисто делаю свое дело, проникся уважением к моему ремеслу и после этого, видимо, окончательно решил, что в искусстве я человек свой.
И вот теперь он ждал моего суда. Не знаю, как это у Василия получилось: то ли он рисовал с такой небрежностью, пользуясь невзыскательностью заказчицы, то ли портрет ему не давался или еще что, но, скажу прямо, тут его кисть не отличилась тонкостью. Правда, лошади были те же, и богатырей трое, и весь реквизит у них был, как положено. Но вот лица… Лица их были неузнаваемы! Они были не то что суровы, а помечены печатью какого-то тайного страдания. Но это еще не все. Глянув на среднего, я чуть не вскрикнул: он, Илья Муромец, как две капли воды походил на косоглазого сторожа дядю Проню, много лет дежурившего у нас на складе горюче-смазочных материалов! Проня был старик крепкий, серьезный, какой-то, прямо, ветхозаветный. Здоровье имел несокрушимое, а выражение лица мужественно-страдальческое. Дело в том, что Проня (по его же собственному признанию) постоянно пребывал с похмелья.
— Опохмелись, — советовали ему бывалые люди. Но Проня только сокрушенно мотал тяжелой головой и отвечал всегда неизменно одно и то же: «Поздно». Что было поздно, почему, этого от него никто добиться не мог. По этой самой причине кое-кто из затонских называл Проню (за глаза, конечно) пьяной харей, хотя пьяным никто никогда его не видел. И никто, наверное, во всем затоне не ощущал с такой остротой всю горечь трезвых будней, как этот великомученик Проня… Таков был Илья Муромец.
— Похож? — почему-то в единственном числе спросил за моей спиной Василий. Я как раз думал о Прониной загадке и потому сразу ответил:
— Похож.
— Тогда давай закурим, — будто трудный экзамен сдал, облегченно вздохнул Василий.
Два других молодца прототипов в моей памяти не вызывали, и я подсел к столу.
Может, совпало так, а может, Василий назначил именно этот срок (время было как раз обеденное), но только мы закурили, как в будку пожаловала и сама заказчица. Дуська была деревенская, бойкая, но жила трудно: воспитывала двух сыновей без мужа. Три года назад муж ее, вертлявый моторист Пашка, сманил ее из родной деревни в затон. Разбитной, «боеч на боечи», как звала его матрос Строповна, — поддавшись общему соблазну, он бездумно укатил в Тюмень, жил там уже второй год и Дуське никаких вестей не подавал. Она, конечно, переживала, мучилась, но на людях виду не показывала.
Пооббив у порога валенки, Дуська шагнула на середину избушки и с радостью спросила:
— Уже?
— Как велела, так и закончил.
Она затихла, любуясь картиной, а Василий, уже уверенный в себе, сразу спросил:
— Ну?
— Хорошо… Только куда это он глядит? Да и загородился-то от чего? Будто от солнышка… — она помолчала и добавила: — Не-ет, ты, Вася, подрисуй!..
— Чего?
— А хоть деревеньку какую… И чтобы солнышко всходило.
— Где это я тебе подрисую? На лбу, что ли, у тебя, места-то нет!
— А вон сзади-то до самого неба пусто — уберется.
— Это же копия! — ища сочувствия, повернулся ко мне Василий.
— А все равно. Подрисуй!.. Тогда и возьму, А так что это — одни лошади.
Василий поглядел на нее пристально, что-то соображая, и, обреченно махнув рукой, сдался.
— Ладно! Будет тебе светило. Завтра об этих пор загляни.
Я знал, что Василий, копируя признанных мастеров, свободно обращается с их «оригиналами»: не в одном затонском доме видел я его копии с известных натюрмортов, и всюду Василий что-нибудь добавлял к тому, что стояло или лежало на столе, подставке… Однако добавления эти (наверное, тоже по просьбам заказчиков) он делал не грубо, а приглушенно, скромно, так что не сразу об этом можно было и догадаться. Перебирая все это в памяти, я подумал, что и на этот раз Василий, конечно же, добавит.
— Где же тут подрисовывать-то? — вслух прикинул я возможное добавление.
— А-а… Чего тут говорить, — отмахнулся Василий. — Темнота! Ей бы в затон-то всю деревню перетащить. Да и богатыря-то живого ей надо. Понятно ведь! Ну, это уж не по моей части.
На другой день, дождавшись обеда, я с любопытством спешил в избушку. Дуська была уже тут. Прислонившись к штабелю кругов, она любовно разглядывала картину как собственное творение. Только тут дошло до меня: слава Василия, наверное, тем и укоренилась среди заказчиков, что он давал им возможность стать как бы соавторами великих мастеров. Был ли в этом его грех или, напротив, добродетель была, не берусь судить.
Рассматривая новое содержание картины, я мельком поглядывал и на Дуську.
Вопреки всякой разумной композиции, на заднем плане, решительно осадив горизонт за спиной Алеши Поповича, изобразил Василий околицу веселой деревушки, уходящей домами вдаль. Из-за крайнего дома, как огромная пожарная бочка, выкатывалось раннее солнце, тусклое, без сияния, будто ленивая летняя луна. Над крышей одного из ближних домов была поднята, как развернутый флаг, голубая вывеска, на которой явственно значилось «Сельмаг».
Разглядывая все это, я пытался угадать, какой же философский смысл хотел вложить в картину Василий. Он глядел вместе с нами на свое детище, и в морщинистом лице его таилось озорство и довольство.
А Дуська?
Хоть и смотрели богатыри вовсе в другую сторону, картина для нее теперь обрела, видимо, вполне доступный житейский смысл. На лице ее сквозь полное удовлетворение проступала мечтательность. Глядела она неотрывно, с тихой улыбкой.
Может, представлялись ей тут родная деревня, дом свой… А может, думала она о том, что, оглядев окрестность, заметили наконец эти дюжие ребята голубую вывеску, повернули коней и двинули напрямик к сельмагу. Томимые тяжким недугом (развивал я события дальше), выпросили там у продавщицы заветную посудину и, отпустив своих битюгов в луга, разлеглись где-нибудь на траве за банькой.
Долго мы ничего не говорили, думая всяк о своем, наконец Василий спросил:
— Может, катер еще подрисовать?
— Не надо… Река не уберется.
— Тогда забирай!
Где теперь эта импровизированная копия, чьи чувства и мысли будит к жизни — не знаю, а вроде бы посмотрел.
В конце марта Василий всегда заканчивал свои зимние дела: круги были готовы. Малярка постепенно начинала пустеть — капитаны перетаскивали круги на свои палубы. Василий сдавал их торжественно, под роспись и на каждый круг собственноручно ставил прямоугольный штамп «Проверено УСК 197… г.».
Штамп этот Василий ежегодно вырезал из старого резинового каблука. Носил его всегда
