Часы деревянные с боем - Борис Николаевич Климычев

— бы-Дю ан ке-ру сы-ча, его-мо тцао сыча!

Это я ему сказал, что у Дюбы на руке часы моего отца,

— Жет-мо гие-дру?

Но я-то видел, что это не другие, там на циферблате были выгравированы три буквы «Н», других таких часов быть не может. Смотрел я на эту Дюбину веревочку-петельку, и мне иная веревочка вспомнилась. Ну, конечно, Садыса работа! Не зря он на наш «секрет» глаза пялил.

У меня перехватило дыхание. Я сдерживался, но из моего горла сам собой вырвался крик:

— Ты, Дюба,— гад, дезертир! Тебя на твоей петельке повесить мало! Сними с поганой руки часы моего отца!

Дюба растянул широкий рот в ухмылке:

— Огарок! Ты — что? В лоб захотел? Чего ты тут базлаешь? Кто тебе поверит? Я ж с тебя пыль сделаю!..

Какие люди толпились вокруг? Продавшие картошку крестьяне, мелкие спекулянты, барахольщики. Им в наших делах разбираться недосуг. Милицию зови — не дозовешься. Дюба это знал, вот и ухмылялся. У них тут, между ларьками, развалинами, сто ходов. Опытные.

Дюба схватил меня за руку, так что мне показалось, будто она в тиски попала.

— Идем-ка, сявка, спокойно потолкуем! — и потащил меня в развалины цирка. За нами пошел усатый, а Садыс еще и в спину меня подталкивал. Я заметил, что Кротенко осторожно двинулся за нами. Видно было, что ему страшно, да я бы сам в другом случае с Дюбой ни за какие пряники не пошел бы в эти развалины.

Остановились мы на том самом месте, где когда-то Иван Поддубный негра Франка-Гута на обе лопатки положил. Дюба мою руку выпустил и спрашивает:

— Ну, как ты теперь запоешь?

Поставил я кувшинчик с молоком и схватил обломок обгоревшего кирпича. Знал я, что никакой кирпич мне не поможет, но что-то делать было надо. И я поднял кирпич и крикнул:

— Тебе часы с «Интернационалом» не подходят! Отдай добром! Сдам тебя в милицию! Только тронь меня... Ты моего дядю знаешь!

Дюба меня ударил, и хорошо, что не кулаком, а пощечину дал. У меня и от пощечины чуть зубы не выскочили. Не помню, как все ушли. Смотрю: в цирке только Кротенко остался, весь дрожит. Я кувшинчик беру, а он сообщает:

— Садыс в молоко нагадил!

— А ты что же? Любовался?! Да?! Друг называется. Трус!

— Друг, друг! Меня усатый за руки держал, чуть кости не лопнули, бугай такой! В милицию надо...

Но в милицию идти было бесполезно. Ясно, что Дюба теперь надолго опять спрячется, ищи-свищи. И Садыс отопрется: ничего не знаю, моя хата с краю.

Трахнул я кувшинчиком о каменную стену. Такое меня горе взяло. Лягу здесь в развалинах и умру. Слышу, Витька руку мне на плечо положил:

— Идем скорей, может быть, южанин еще не все сушенки продал!

— А деньги?

Витька показал пятьдесят рублей:

— Вот, на шапку копил. Думал, по случаю шапку с кожаным верхом купить. Сейчас-то, летом, самое время ее покупать, не сезон. Но сегодня на толчке ни одной хорошей не было... На! Только отдашь потом!

Побежали мы. Закупили у южанина остатки сухофруктов. Легче мне стало, даже припухшая щека меньше стала болеть. У Бынина еще займу, молока куплю. Только чем отдавать?

Мы шли с базара мимо особняка, в котором раньше жил знаменитый миллионер Кухтерин. Там теперь госпиталь. Отец рассказывал, как подростком он ходил. в этот дворец Кухтерину часы заводить. У миллионера, может, сорок комнат, и в каждой — часы. Их все надо завести и подрегулировать, чтобы одно время показывали. Вот отец с лестницей-стремянкой и бегал по миллионерским комнатам. Самого видел. Здоровенный рыжий детина.

Смолоду этот Кухтерин занимался перевозкой грузов по трактам и, говорят, при этом грабежами не брезговал. Железнодорожной ветки не было. Все грузы перевозились по Московскому и Иркутскому трактам. Днем и ночью тянулись к Томску подводы с алданским золотом, китайским чаем, зерном и мануфактурой. В сорокаградусный мороз обалдеют возницы от морозного лесного воздуха и подремывают, завернувшись в собачьи дохи, надетые поверх овчинных полушубков. На всякий случай у них в санях лежат заряженные ружья, топоры. Но пурга баюкает, притупляет осторожность. Тут-то и вылетают кухтеринские молодцы с гиком, визгом, на тройках отборных лошадей. Мелькнут кистени с длинными ручками, повалятся в снег неповоротливые возницы, а постромки уже перерублены и сани с поклажей прицеплены специальными крючьями. И они уносятся с награбленным добром, и снова пусто и тихо на тракте.

Вот с чего начал этот купец богатеть, а потом стал настоящим миллионером.

И вдруг меня осенило: в нашем доме у Морозова-купца было много голубей, от них на чердаке помет остался. А у Кухтерина в доме было много часов, значит, могут где-то на чердаке старые сломанные часы остаться. Вот найти бы их, наладить, продать и с долгами рассчитаться.

— Пойдем! — сказал я Витьке и потянул его во двор особняка.— На чердак слазим.

— Чего мы там не