Экспонат №… - Борис Львович Васильев

вот шесть сотен кэмэ один и пилю. С непривычки петь начал, чтоб не заснуть. Напарник у меня – мировой мужик, мы с ним на этом крокодиле, считай, пол-Европы изъездили. А знаешь, где человека легче всего проверить? За кордоном, усек? Ежели он дерьмо, так там сразу себя проявит. Жлобиться станет, пенензы считать, на спичках экономить – я таких не люблю. Надо все в меру, так, что ли? И напарник мой в этом плане в полном порядке. А в рейсе, я тебе прямо скажу, хорошо, когда справа от тебя стоящий мужик сидит: мало ли что может случиться. Усек, солдат?

– Да, да, конечно. Вы правы.

Шофер был приветлив и добродушно словоохотлив; солдат поддакивал, но слушал вполуха. Он осторожно, искоса, но очень внимательно разглядывал водителя, и водитель нравился ему: сильный, уверенный в себе бывалый человек с кажущейся небрежностью вел тяжелую машину, и она покорно подчинялась каждому его движению. Юноша умилялся сноровке мастера, не подозревая, что сам он вызвал в мастере как раз обратные чувства. Шоферу не понравилось в солдате все: и толстые стекла очков, и беспомощные близорукие глаза, и мятый мундир, и сутуловатая, совсем не военная фигура. «Защитничек, – презрительно отметил он про себя. – Маменькин сынок, сразу видать». Но спросил вполне благожелательно:

– Мама, поди, тоже в очках?

– В очках, – почему-то обрадовался солдат. – Она библиотекой заведует.

– А папа?

– Не знаю, – суховато сказал пассажир. – Он бросил нас. Давно, я его не помню.

– Да, поездил я по Европам, поездил, – начал вдруг шофер, неуклюже пытаясь сгладить возникшую неловкость. – Сперва-то я на маршруте Варшава – Москва работал, а сейчас на длинный, на Афины – Стокгольм перешел. Маршрут правильный: дороги отличные – раз, стран побольше – два. У меня в Афинах приятель, в Стокгольме приятель: нормально живут, добротно. Я им сувенирчик, они мне сувенирчик. Юрген и Христо. Хорошие ребята, с пониманием, сами шофера-дальнерейсовики: сутки дома, семь – в пути. Да. Пятый год на сухомятке, а брюхо еще держится. У всех моих корешей язвы – ну, вповалку! – а у меня – тьфу, тьфу! У меня докторишко знакомый, точнее даже – родственник. Ну, родня родней, а сувенирчик сувенирчиком, точно? Все-таки загранрейсы – это возможности. Вот он меня и научил: первое, говорит, режим, второе – термос. Да не с чаем, там, не с кофеем: с бульончиком, усек? И я в полном порядке, и он в полном порядке: сигареты «Кент» не переводятся. Да, режим – это главное дело… Во, как раз наше время. Ты как, солдат, насчет перекусона? Солдат спит – служба идет, солдат ест – служба бежит, так, что ли?

– Спасибо, я сыт.

– Ладно, помалкивай, дорога дружбой держится. А с солдатом куском не поделиться – это, брат, не по-нашенски, не по-рабочему.

Говоря без умолку, шофер плавно причалил к обочине. Вылез, обошел машину, привычно пнул ногой в скаты, проверил пломбы на воротах холодильной камеры. Солдат терпеливо ждал в кабине.

– У меня тоже вроде как служба, – сказал водитель, взбираясь на место. – Я ведь не только рулила, я еще и охранник. Немного, правда, в этот рейс мяса, но и за ним надо приглядывать, верно, солдат?

Солдат издал нечто среднее между смешком и покашливанием. Он был застенчив, предпочитал помалкивать и всегда соглашался.

– Сейчас свет включим, терпеть не могу в темноте жевать. Вроде как сам от себя тайком.

Зажглась лампочка, и случайные попутчики смогли впервые как следует рассмотреть друг друга. Солдат оказался совсем неказистым: худым, длинношеим, узкоплечим и чересчур уж тихим. А добродушно-болтливый шофер выглядел довольным жизнью здоровяком, любившим, вероятно, вкусно поесть, сладко поспать и уютно поковыряться в какой-нибудь несложной домашней технике. И если в солдате чувствовалось неумение быстро завязывать знакомства, то водитель, наоборот, был чрезвычайно общителен. Они были противоположностью, но противоположностью, не дополняющей друг друга, а как бы вычитающей что-то. И поэтому разговор не вязался, несмотря на общую трапезу.

– Ешь, ешь, нажимай, – скорее уже по привычке угощал водитель. – Солдату всегда жрать охота, по себе помню.

– Мне, знаете, хватает в армии.

– Хватает? – Шофер покосился. – В институт, что ли, срезался?

– Я вообще не сдавал.

– Что ж так? Хлипкий ты для рабочего человека. Тебе в интеллигенцию надо.

– Я в Суриковское хочу, – нехотя признался солдат.

– Кого же из него выпускают?

– Там живописи учат. И ваянию.

– Живописи… – разочарованно повторил водитель. – А что же не сдавал, если живописи хочешь?

– Как вам сказать? – Солдат помолчал. – Чтобы творить, надо многое знать. Не из книжек, а из жизни. Я, например, Попкова люблю: вот он знал, что писал.

– Кто такой?

– Виктор Попков. Художник.

– Художник, – протянул шофер. – От слова «худо», так, что ли? Да ты пей кофе, пей.

– Спасибо, не хочется. Вы как-то нехорошо сказали про Попкова. А он серьезный художник, большой. И нет его уже, погиб.

– Да пустое это все, – проворчал шофер, убирая еду. – Художники, живописи. Сейчас техника все решает. Я, например, слайды уважаю, а пленку – нормальный «Кодак», заметь, – за кордоном беру. Кто – шмутье, а я – пленку. Классная пленочка! Выбрал видок, щелкнул – ну и какая живопись сравняется? Видел я этих художников: сидят целый день, срисовывают, срисовывают, а я щелк – и пожалуйста.

– Вы не правы. – Солдат сердито поправил очки и начал краснеть. – Вы совершенно, абсолютно не правы сейчас, извините.

– Что-то больно ты вежливый: извиняюсь да извиняюсь. Ты с рабочим человеком говоришь, нечего вежливостью пугать. Крой правду-матку: она и есть самая вежливая.

– Извините, я так не умею, но относительно вашей идеи заменить живопись слайдами все же скажу. Это очень наивное мнение, что художник пишет натуру, как она есть. Это как раз слайды копируют природу, а живопись никогда копированием не занималась и…

– Ладно, живопись – это к примеру, не заводись. Искусство служит народу, слыхал? Я с работы прихожу, так ты мне отдохнуть дай, отвлеки, юморок там, Леонова или Райкина. А то мы вкалываем, как звери, а артисты эти для себя всякие трагедии в постановках разыгрывают. Знаешь, как это называется? Это называется искусство для искусства, усек?

– Извините, искусство для искусства – это же совсем иное. Это…

– Ну, будет, будет тебе баллон на меня катить, – решительно перебил шофер. – Я ведь просто так сказал, со своей точки.

Разговор вел к взаимному охлаждению, а впереди ждала дорога, и старший первым забил отбой:

– Лучше расскажи, из-за кого в самоволку сорвался.

Солдат, строго нахмуренный, уже изготовившийся для спора, заулыбался всем лицом, как улыбаются в любви и в детстве.

– А как вы угадали, что я в самоволке?

– А я, брат, Штирлиц, –