Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский
Вскоре из коридора заглянул, постреливая глазами, Григорий Тарасович, во всем белом: полотняные, начищенные зубным порошком туфли, широкие брюки навыпуск, белая вышитая рубашка, с большим портфелем в руках.
— Столько народа ко мне? — Коротенький, переступая порог, он задел о него нижней частью портфеля. — Рано просыпаетесь, граждане, рано. Сами не спите и другим не даете поспать. — Переведя дыхание, он улыбнулся простецки, довольный своей шуткой. — Кто зачем в постройком?
Двое мужчин, в плащах и костюмах, при галстуках, одновременно поднялись.
— Мы вчера вам звонили…
— Вы обещали с утра…
Брезентовки пошуршали рукав о рукав.
— Я на минутку: вы обещали струнные инструменты для монтажников прокатного цеха…
— Мне насчет неуплаченных взносов…
— А вы что тут, Родион Аверьянович?! — заметив его, вскрикнул председатель объединенного. — Тоже, стало быть, дело? И вы скромненько притулились, сидите? Ну-ка, ну-ка, пошли! — Он заставил Лихова встать, пыряя его мясистым портфелем, заставил идти впереди себя. — Уж извините, товарищи, должен в первую голову с ним… — Он забежал вперед, чтобы открыть ключом дверь, и опять, уже в кабинет, пропустил Родиона первым. — Присаживайся, рассказывай… — Григорий Тарасович взвалил на письменный стол, рядом с графином портфель, сам прошел к сейфу, побрякав ключами, открыл его и достал с верхней полочки что-то завернутое в бумажку, с бумажки слизнул языком. — Зуб донимает и вообще… Приходится держать при себе порошки. К врачу надо бы показаться, да некогда. — Хлопнула тяжелая дверка, и опять забренчали ключи. Потом булькала вода, выливаясь из графина в стакан. Григорий Тарасович отпил несколько глотков и, ладонью погладив щеку, махнул рукой, мол, ничего, все в порядке, облокотился на стол.
— Слушаю тебя, Родион Аверьянович. Ты, наверно, по части вчерашнего собрания на строительстве ТЭЦ?
— Я пришел рассказать вам…
— Не надо. Не надо, не надо! — остановил его Григорий Тарасович, подняв обе руки. — Я уже знаю, как прошла встреча. Славненько! Мне звонил Чупраков.
— Я хотел сказать…
— Что хотел сказать людям, то и сказал. Поведал своими словами о фронтовых буднях, люди слушали, докладывал Чупраков, раскрыв рты. Взволновались. Взбурлили! Его, Чупракова, тоже фронтовика, затребовали на сцену! Все это я знаю. Все хорошо.
— Я пришел сообщить вам, товарищ председатель, что я из кулацкой семьи. — Григорий Тарасович опять поднял над головой руки, он ими отмахивался, и Родион решил, что человек не понял его, до человека еще не дошло, надо повторить. — Я пришел сообщить вам, что я по происхождению кулак. Сын кулака. Отец был раскулачен в тридцатом году. Семья была раскулачена и выслана. На фронт уходил добровольцем, воевал. Все остальное вам известно. Главное, что я должен сказать — из кого я происхожу. Надо было ранее объяснить, не строились бы какие-то планы. Хотя некоторые обо мне знают давно. Вы слышите меня, Григорий Тарасович? — Родион окликнул его, потому что тот сидел, закатив в подлобье глаза и схватившись обеими руками за щеку с больным зубом. — Он у вас опять ноет? Невмоготу?..
Григорий Тарасович повращал белками глаз и кивнул утвердительно. Но ничего не сказал, только мемекнул вполголоса.
— Может, позвонить в поликлинику? — спросил Лихов. — Вызвать «скорую помощь»?.. Или налить водички в стакан? — Григорий Тарасович сидел истуканом. — Может быть, мне уйти и явиться попозже, часика через два?
Вот теперь больной опять закивал, и закивал охотней, выражая согласие. Родион вышел из кабинета и торкнулся в дверь соседней комнаты, к Чупракову. Того не было. Решил снова наведаться в управление, как условились с Шевченко, через два часа.
Но через два часа Григория Тарасовича в кабинете не оказалось, и никто не знал, где он и когда будет у себя. Не было и Чупракова. Но об этом хоть знали, что он вызван в горком. Напрасно приходил Родион и после обеда — никого. А в четыре часа дня надо было заступать на смену.
Больше он не пошел к председателю объединенного постройкома Шевченко объясняться. Зачем? Никакие дополнительные объяснения не нужны, Григорий Тарасович тогда все слышал, все разобрал и предпринял уже кое-какие меры. По пути на работу, пробираясь между вагончиками субподрядных организаций, Лихов заметил, что в верхней части щита, на котором постройкомовцы проставляли мелом данные соревнования за каждые сутки, исчез лист бумаги с его, Родиона, портретом. Видать, постарался Шевченко.
А на другой день утром под окна квартиры Лихова не пришла обещанная Шевченко легковая машина, на которой он должен был ехать на какое-то выступление. Ясно, что отношение Григория Тарасовича к нему изменилось. Уже в полдень, когда он все еще валялся в постели и был дома один, мать, жена, сын разошлись всяк по своим делам, ворвался в незапертую квартиру, хлопая сапожищами, Чупраков, распахнул дверь в спальню.
— Лежишь? Дрыхнешь, не зная, не ведая, что сделал с тобой наш главный перестраховщик?
— Как не знать, знаю.
— Откуда ты знаешь? Ну откуда? — вскрикнул досадливо Чупраков и, тряхнув кулаками, забегал по свободному пространству комнаты, распрямляясь больше обычного. — Кто тебе сказал? Кто?!
— Сам догадался. Еще вчера догадался, когда был у Григория Тарасовича Шевченко, посмотрел, как он мается — бедный, бедный! — зубами.
— Так если вчера догадался, почему даже сегодня не действуешь как-то, лежишь? Почему не позвонил мне, не пошел к секретарю нашего парткома?
— Не хотел. Ясно тебе? Не желаю!
— Чудишь, Лихов, чудишь! Характер показываешь?
— Показываю!.. Ты скажи мне лучше вот о чем, товарищ парторг… Ты скажи по совести, Чупраков, как фронтовой друг своему другу, послевоенный товарищ товарищу… Нет, только честно и откровенно скажи… — Родион выбрался из-под одеяла и сел на кровати в одних трусах, весь бронзовый от загара, с вьющимися волосами на груди, на спущенных к полу ногах. — Скажи, я должен был всем и каждому говорить, из кого я происхожу? Обязан был?..
— Не обязан! — как отсек Чупраков.
— Нет, ты не сразу ответь, ты подумай…
— А я уже думал. И так же сказал нашему председателю объединенного постройкома. «И как ты, — говорю, — Григорий Тарасович, мог?.. Как мог на такого человека, как Лихов?..» — «А я что, — отвечает, — я ничего. Я
