Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

Едва встретили и проводили мать городов сибирских Тюмень, потянулись бескрайние степи, приишимские, прииртышские, на другой день — барабинские, приобские. Николаевна в эти дни встречи с Сибирью поднималась рано, до первых шагов в коридоре. Она поглядывала в окно и повторяла не столько другим, сколько себе:

— Вот уж Сибирь, так ее по всему видно — Сибирь, уж степи так степи, ни конца им, ни края, река встретится, так тоже — река, есть где проплыть пароходу, а уж лес хвойный начнется, так одно слово — тайга. И чем меньше человек ее видит, тайгу, тем она для него, наверно, страшнее. Здесь тайги нет, здесь, слышала я, урманы, если идти на полночь от Омска; но им до нашей тайги далеко. А вот этим березовым рощам подавно. Рощи, рощицы, перелески… А что, Родион, Аля… Вы не спите там? — Она заглянула к ним с нижней полки наверх. — Что вы думаете, ведь и березняки здешние подросли. Подросли за наши годы на юге, гуще стали, кудрявее, на оглоблю деревце не годилось, теперь хоть на полоз к саням. Слышите там наверху? Видите?..

Родион сдвинул к стенке подушку, сам распластался на животе и заглянул исподлобья в окно: степь в березовых рощах и перелесках, степь, степь. Там, до Урала, было серо от деревенек и деревень, они гнездились в каждой низинке, возле каждого ручейка; здесь за час езды на поезде можешь встретить одно-единственное селение, зато большое, в несколько улиц, все остальное — травяная и березовая степь, степь да небо, есть что смерить прищуренным глазом, что вобрать себе в грудь. В Причулымье видимость, конечно, не такая громадная, разве где-нибудь с горки, а дыхание еще вольнее, чем здесь. Там не просто чистота воздуха, там пары смол, фитонциды. Хорошо выйти на перевал, встать к ветру лицом и вдохнуть! И до томских хвойных лесов, до Чулыма таежного не так далеко, вон за линией дороги вперемежку с березами уже елки и сосны.

Потом стали попадаться хвойные рощи, и в тех рощах, между елок и сосен, смотришь, — затесавшийся кедр. Иной, посмелее, задерет чуб и подбежит к самой дороге, увешанный шишками: любуйтесь! И Родион любовался бы ими, фиолетовыми и, даже издали видно, тугими, хотя и незрелыми, да пора было собираться, еще час-другой, и — узловая станция, пересадка, если, конечно, заезжать в Займище. Что делать, заезжать или не заезжать, они все еще не решили. И потом, когда чемоданы были приготовлены к выносу, составлены рядком на полу, а сумки и сетки увязаны и уложены, Родион, сидевший на нижней полке против матери и жены, снова спросил:

— Ну как, женщины? Мама?

— Ну, съездим и поглядим, как там и что. Дорога по нонешним временам туда недалекая, Фроська рассказывала, с железной дороги прямой тракт, сели на попутный грузовик, а машин, упоминала Фроська, полно, и к вечеру там. А можно, если торопимся на Чулым, то и не ездить, никто нас в том Займище шибко не дожидается, не печет встречные пироги. Да попасть бы скорее в Кипрейную, да получить там сразу квартиру…

— Но я же писал, мне ответили телеграммой: дадут. Уже приготовлена.

— Ну и ехать и занимать, пока не занял кто-то другой. А появится опять крыша над головой, загудит печка, будут свои пироги. С грибами! С черемухой! Ватрушки — с брусникой! Так что можно заезжать в Займище, можно не заезжать. На отцову могилу надо сходить, Роденька. Грех ехать мимо и не зайти.

Сойдя с поезда, они направились туда вдвоем, Алевтина осталась с вещами на вокзале. Долго шли, расспрашивая прохожих, улицами нового поселка, раньше тут было снежное поле; из поселка попали в исхоженный и истоптанный скотом лес, больше лиственный, не частый, но рослый — вымахал за последние годы. И потом не заметили, как очутились на кладбище. Оно было запущено. Кое-где над заросшими шиповником могильными холмиками торчали скособоченные от времени пирамидки или почерневшие под дождем и снегом кресты. Ни цветов свежих, ни венков.

И как тут, думал Родион, можно отыскать могилу отца? Но он шел следом за матерью, ковылявшей меж холмиками; она на что-то надеялась, все взглядывала вверх, на самые большие деревья и сличала их кроны с чем-то приметным на земле. Ковыляла, ковыляла, вся в коричневом, как бабочка сойка, да и запнулась за что-то, присела и обрадованно воскликнула:

— Вот!

Родион подбежал к ней и привстал на колено.

— А тут ли?

— Тут. Я больше узнала по соснам, вон они, два старые дерева, посередине их солнце. И тогда оно было посередине, только ниже держалось, не июль был, февраль или март. Еще могильщик тогда говорил: «Ну, будет вас воспоминать раб божий, глядя между сосен на солнце». И крест поставил, не обманул.

Родион потянулся к кресту и едва начал перебирать некогда выжженные на дереве и теперь шелушившиеся каракули-буквы, как вдруг они у него сложились в три удививших его и напугавших неожиданностью слова:

Раб божий Аверьян…

Фамилии не было, она стерлась. Но и так было ясно: здесь похоронен отец.

— Тут написано, мама…

— Вот-вот, — не удивилась она, не попыталась удостовериться, только как бы вдруг спохватилась, что больно она разбитная, веселая, и тяжко вздохнула. — Вот здесь и похоронили.

Родион все отчетливо помнил. Они с матерью тогда сильно переживали, что положили отца не обмытого в землю, оставили бог знает где одного. Но так уж распорядилась судьба. И отец, казалось теперь Родиону, не сам что-то делал в своей жизни, он же был раб божий, им распоряжалась судьба, шептала на ухо: «Купи и перепродай!» Заставляла прихватывать пашни, пускать в племя больше скотины, мол, не осилишь сам, спроворят работники. «Раздувай кадило, не трусь!» — нашептывала судьба.

Он, Родька, оставшись без отца, не надеялся на подсказку судьбы, еще до войны, когда жил на Чулыме, наступал ей смело на хвост: она тянула к смутьянам Пентюхову Матюхе и Каргаполову, он воротил в бригадиры и мастера, в ударники и стахановцы производства. Наперекор судьбе выбился в начальники мехлесопункта. И на фронте, сколько ни строила козней злодейка-судьба, старался стоять на собственных ногах твердо и шел дорогой к победе.

Мать опустилась на колени перед могилой, всхлипывая, что-то шептала, наверно, молитву, она была в старости набожна; Родион продолжал докладывать отцу, стоя: старался делать, как все, потом это стало привычкой. Выработалась потребность добиваться первенства. Посмотри, у меня вся грудь в орденах и