Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

— Ну, эта история здесь всем известна, удивляюсь, как вы не слыхали, — с готовностью посплетничать, свойственной писателям, воскликнул Р. и выложил мне необычайную историю.

Ирина Воскресенская приезжает сюда уже второй год с пяти-шестилетней девочкой, она лёгкого поведения и еще лесбиянка.

— Что за чепуха! — воскликнул я, — откуда столь точные сведения?

— Вы здесь впервые? — с едкой усмешкой спросил Р.

Я кивнул утвердительно.

— Вот вы ничего и не знаете, иначе бы знали Ш-ву.

— Так я знаю её, вернее, видел, — не старая ещё женщина, жена известного деятеля.

— Вот именно, — она всем известная лесбиянка, и Воскресенская состоит при ней, приезжает уже второй сезон.

— А при чём здесь проституция?

— Когда приезжает муж Ш-вой, то она и с ним живёт. В пьяной компании он как-то сказал, что платит ей за то, что заменяет ему жену...

— Всё это не более чем гнусные сплетни! — решительно заявил я, ибо по своему ощущению людей я не увидел в И.К.В. ничего порочного или противного.

— Сплетни так сплетни, — неожиданно охотно согласился Р., — только почему её ни в какую компанию не берут? И сама она на отшибе держится?

Я поинтересовался у Марии Степановны, зная редкую справедливость её суждений, и получил ответ, что это женщина с неудачной судьбой, когда-то ещё девушкой приезжавшая в Коктебель. У неё посажена сестра, застрявшая в войну на Кавказе с немцами. Ирина воспитывает свою дочку без мужа, муж её бросил или она его выгнала — М. С. не знает, знает только, что она живёт нелегко и водит дружбу с очень неприятным семейством Ш-вых.

— Не знакомилась с этой семьёй, — добавила М. С., — говорят, что она не то служила, не то служит в проклятом ведомстве.

Я и не собирался знакомиться с Ш-вой, но Ирина заинтересовала меня. На одном из ближайших вечеров в столовой М.С. кто-то что-то читал, а известный музыкант играл на стареньком рояле при потушенном электричестве (оно тухло около двенадцати или раньше, если портился мотор маленькой электростанции) и лунном свете. И.К.В. снова сидела отдельно, а я через стол часто взглядывал на неё и, встречая ответный изучающий взгляд, старался передать своей визави ту спокойную, даже ленивую нежность, которую я чувствовал тогда ко всему окружающему. Ирина взглядывала на меня всё чаще, я улыбнулся ей, она вспыхнула и опустила глаза, стараясь больше не смотреть на меня. Я всё же уловил её взгляд и улыбнулся ей снова. Потом погас свет, и была музыка, и я не видел её, сидевшую в глубине, но чувствовал на себе её взгляд, так как я сидел близко у двери, куда заглядывала луна.

Потом все стали расходиться и, по обыкновению, столпились на балконе, пропуская вперёд более почтенных, осторожно сходивших вниз по лестнице. Ирина оказалась около меня, и я открыто заглянул в её лицо и встретил такой же взгляд.

Я начал представляться — но она прервала меня, улыбнувшись:

— Не надо, вас тут хорошо знают, но знаете ли вы меня? Ведь вы — впервые в Коктебеле.

— Знаю, вы И.К.В., тут вас тоже знают.

— Кто? — резко перебила она.

— Хотя бы Мария Степановна.

— А, и ещё кто-нибудь?

— И ещё, — подтвердил я, видя, как она вся насторожилась.

— И что же? — тихо спросила Ирина.

— Ничего, — сказал я, — просто вы мне понравились, и мне захотелось познакомиться с вами.

— Благодарю вас, — вдруг сказала она, кладя свою руку на мою и неожиданно сильно стискивая её.

Я поднял её руку к губам и поцеловал.

— Боже! — воскликнула она, вырвав руку, — здесь все видят!

— Я вас не понимаю, — сказал я, — что же тут такого, и пусть видят.

— Вы не понимаете, это я не для себя, для вас, — закончила она шёпотом.

— Не понимаю. Может быть, объясните? Вы живёте в деревне, позвольте мне проводить вас.

Как-то не совсем охотно Ирина согласилась. Мы не закончили разговора до её дома (она жила у Ш-вой, которая снимала целый дом), пошли по шоссе (выходить на берег вне пределов Дома Писателей не рекомендовалось) и сели на тёплой глыбе камня у мостика перед поворотом в направлении на Щебетовку.

Ирина стала смущённо объяснять мне, что про неё дурная слава здесь и сплетни, и она из-за этого избегает с кем-нибудь знакомиться, с женщинами тоже, чтобы не получилось горького афронта.

— Но сами-то вы как чувствуете — ведь это самое важное — сплетни на чём-то обоснованы? Может быть, именно в вашем поведении...

Ирина вскочила с камня и стала передо мной с раздувающимися ноздрями.

— Да! Да! Обоснованы, верно, я такая, — и она повернулась, чтобы уйти.

— Как можно всё перевернуть, неверно поняв! — с горечью сказал я, и, верно, это прозвучало убедительно, потому что Ирина снова повернулась ко мне.

— Я считаю так, — продолжил я, — можно делать что угодно, но если у хорошего человека есть сознание справедливости, правильности своих поступков, то он может не обращать внимания на мнение других, не понимающих. И всё же это не значит, что надо закрывать глаза на последствия и обижаться на них. Нет, поймите и тех, кто осуждает вас, для того чтобы не чувствовать себя ни виноватой, ни обиженной! Тогда исчезнет и ощущение отверженности.

Ирина долго вглядывалась в меня, наконец сказав:

— Боже, как вы хорошо это сказали. Впервые встречаю человека, который мог бы так несколькими словами прояснить многое. Благодарю вас!

И она снова подала мне свою руку, сжимая мою, и снова я поцеловал её. На этот раз она не вырвала руку.

— Мне пора, — тихо сказала Ирина, — мы заговорились, и уже так поздно. Только скажите — вот вы объяснили мне, что хорошему человеку достаточно сознания своей справедливости, но как вы можете знать, хорошая я или плохая?

— Не смогу объяснить вам, только абсолютно уверен, что вы — хорошая. Да разве вы не чувствуете, хорош человек или плох, при первой же встрече?

— Чувствую, конечно. Но ведь есть такие, которые умеют прикидываться, оборотни. Ох, как они это умеют!

— Есть. И тут надо не знаю уж что — жизненный опыт, психологическая проницательность, но их тоже видно. И как ещё видно. Только хотите совет?

— Боже мой, конечно, хочу!

—