Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

Когда обоим не хватило дыхания, Ирина откинулась на песок, не то глубоко вздохнув, не то простонав, и закрыла лицо руками. Я хотел было целовать её ещё, но она шепнула мне «не надо» так убедительно, что я понял — не надо. Да и на этом открытом берегу мы были видны издалека, и её порыв угас, а я, конечно, не стал настаивать.

Набросив на неё полотенце, я взял одежду, отвернулся, отошёл под берег и стал одеваться. Вернувшись, я застал Ирину одетой — она также смотрела на меня в упор и молчала.

— Можете идти? — спросил я. — Пойдём под руку.

Ирина не отвечала, и я хотел взять её за локоть. Она отодвинулась и сказала:

— Хорошо, я скажу вам... Нет, не сейчас, вечером. Пойдёмте гулять.

Я опустил глаза на её забинтованную ступню, она встряхнула волосами:

— Пустяки.

И вдруг взглянула на меня с каким-то новым выражением покорности и насмешки надо мной или над самой собой — не понял тогда.

Ночи стали безлунными. Мы встретились при свете звёзд за тем самым поворотом дороги, но поднявшийся из-за Сюрю-Кая ветер заставил нас укрыться у каменного забора заброшенного засохшего сада на склоне холма недалеко от мостика.

Ирина взяла предложенную ей мою руку, и я почувствовал, что её рука холодная и вздрагивает не то от озноба, не то от волнения. Я снял с себя лёгкий полотняный пиджак и накинул поверх её тоненькой безрукавной кофточки, но сосредоточенная Ирина почти не заметила, что её укрыли. Она начала мне рассказывать, так волнуясь, что я остановил её, сказав, что она вовсе не обязана мне исповедоваться и может не говорить ни слова о том, что ей неприятно.

Ирина резко и сильно сдавила мою руку, как делала это уже несколько раз, и энергично мотнула головой (она встретилась так отчуждённо, что я не решился её поцеловать, хотя и был ещё полон ощущения долгого поцелуя на берегу, когда Ирина уже отдавала себя мне через губы).

— Я не исповедуюсь, я себя проверяю и через умного хорошего человека — ведь вы хороший?

Удивляясь вопросу, я сказал:

— Не знаю.

— Очень хороший! — так громко сказала она, что я невольно оглянулся кругом, но безлюдная звёздная ночь была столь же молчалива, сколь и темна.

Молчала и Ирина, только её взволнованное дыхание доносилось до меня тонким дуновением, когда я склонился к ней, ожидая негромких слов. Видя её нерешительность, я начал:

— Послушайте, Ирина Кондратьевна, право же, мне вовсе не нужно...

— Вы хотите сказать, что до такой степени безразличны ко мне? — вдруг спросила она.

— Вовсе нет, просто мне не нужно и не хочется вас мучить.

— А придётся — для меня, пожалуйста.

Я снова умолк в ожидании, и снова Ирина не решилась начать. И вдруг она обхватила руками моё тело и вся прижалась ко мне, и я целовал её долго — раз, другой, третий.

— Хорошо, — сказала она, медленно освобождаясь, — теперь у меня есть храбрость на признание. Вы знаете, что я лесбиянка? — внезапно выпалила она.

— Есть такая сплетня, но я в неё не верю, очень вы не похожи — такая, какая есть, какой вас видел, ну, там, на берегу.

Ирина, по обыкновению, сильно сжала мою руку, что, видимо, было у неё выражением высшей благодарности.

— А вы слыхали, что я... ну, за деньги, блудница, что ли?

— Слыхал и это, и тоже не верю. Вы могли бы этим путём достичь куда большего, чем эта скромная одёжка, — я коснулся пальцем её кофточки.

И опять Ирина, обняв меня за шею, наградила долгим поцелуем и, едва переведя дух, сказала угрюмо:

— А ведь всё это правда!

— Не может быть! — запротестовал я, хотя и ощутил неподдельную искренность в словах молодой женщины.

— Ещё как может! — громко и уверенно сказала она, на несколько времени задумалась и продолжила.

Я узнал возмутительную трагическую историю, рассказанную мне спокойным тоном осудившего только себя человека, считавшего, что всё для него потеряно и остаётся лишь забыть о дорогих её сердцу людях.

Короче говоря: дочь не её, а сестры, попавшей в оккупацию и посаженной в 1947 году по какому-то нелепому обвинению. Ей удалось оставить у себя девочку, очень болезненную (но это всё, что у сестры осталось), по счастливому стечению обстоятельств девочка была у неё на лето в момент ареста сестры, и потому-то гепеушка оставила её в покое.

Но муж её отчаянно запротестовал. Он вообще перетрусил, когда узнал, что сестра его жены осуждена (боясь «запачкать личное дело»), а то, что её дочь осталась жить у них, переполнило чашу, и он очень скоро ушёл и даже уехал в другой город, кажется, Киев. Его старые друзья (и её), через которых Ирина и познакомилась с будущим мужем, Ш-вы, вначале якобы приняли участие в ней.

Спустя некоторое время выяснилось, что Ш-ва — активная лесбиянка с мужскими задатками, которую неотразимо влекла могучая женственность Ирины. Она влюбилась в Ирину и, будучи естественно отвергнутой, пустилась на жестокое средство. Она пригрозила донести, что Ирина укрывает дочь врага народа и через неё связана с другими преступниками. Ни секунды не сомневалась Ирина, что эта жестокая и эгоистическая женщина сделает всё, чтобы исполнить свою угрозу. Она долго колебалась, взвешивая все возможности, хотела уехать, но 1948 год оказался ещё страшнее, её сестре прибавили наказание и перевели в более строгий лагерь. Ирина сдалась, не для себя, а для сестриного ребёнка, страшно боясь, что её отнимут.

— И... и это оказалось не так... не так...

Ирина не подыскала слов, опуская голову от стыда.

Я обнял её за плечи (мы сидели рядом, совсем близко) и крепко прижал к своему боку. Это братское объятие подбодрило Ирину, к тому же я сам закончил:

— Не так отвратительно.

— Да, да, стыдно сказать, но да! — зашептала молодая женщина.

— Я понимаю, — вдруг сообразил я, — это оказалось не очень трудно, потому что вы продолжали в этом быть женщиной, то есть отдаваться.

— Вот, вот, и