Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

И тут впервые я ощутил прелесть обладания женщиной с такими широкими бёдрами. Я оказался точно заперт в могучем кольце страстного, полного огня объятия, точно на горячем упругом ложе, принимавшем мня в свою глубину. Трудно описать словами это совсем особенное чувство, когда сильные бёдра Ирины превратились в полукруг или кольцо, полностью захватившее меня и отделившее от всего мира.

Немного встревоженный рыдающими стонами Ирины, я хотел прервать соединение, да и пора было, чтобы не рисковать её беременностью — это мне было меньше всего надо.

Но Ирина неистово прижала меня к себе ногами и руками, повторяя:

— Не надо, не надо, я знаю... я хочу до конца.

В результате, хотя и кончилось, но член остался напряжённым, как некогда в молодые годы, и сразу за первым разом, не прерываясь, начался второй. Этот второй был уже так долог, как у меня обычно, и не успел он закончиться, как Ирина крикнула громко и отрывисто два-три раза, а затем замерла в таком напряжении, что вся стала будто в каталептической судороге мышц, а затем отдала обильную влагу, оросившую простыни и меня. Она снова закрыла глаза руками, медленно извиваясь в такт с моими движениями, но уже не вскрикивала, а только полустонала-полушептала:

— Боже, как можно... боже, какой позор... — но постепенно опять разомкнула руки и теперь сама подставила свои груди моим рукам, словно их соски утратили свою болезненность.

Второе её окончание было почти столь же бурным, потом она прошептала:

— Пустите, — и отвернулась к стене, прикрыв рукой левую щёку.

Я хотел благодарно поцеловать её, но она не поворачивалась, и было ясно, что ей почему-то очень стыдно. Я нежно сказал ей об этом, но она долго не отвечала, вздрагивая и учащённо дыша, пока немного не успокоилась. Потом она попыталась объяснить мне, и я понял.

Ей был отвратителен вынужденный любовник Ш-ов (к счастью, это было редко), и она ничего не чувствовала эротического с ним. Это как бы переключило её на нежные и долгие ласки лесбиянки Ш-вой, в которых она находила больше удовлетворения, вернее, чувства, потому что настоящего удовлетворения никогда не было. Особенно мучительно было, когда они бывали вместе и обладали ею вдвоём — сначала её ласкала Ш-ва, потом брал Ш-ов и удалялся спать, а возбуждённая Ш-ва ещё долго целовала её груди, живот и бёдра, ласкала её йони языком, тёрлась об неё, пока сама не достигала оргазма, а Ирина во всех таких случаях вся внутренне сжималась, оставаясь холодной и лишь позволяя себя ласкать, но очень сильное женское тело брало своё, и иногда она находила удовольствие в объятиях Ш-вой с её хорошим чистым телом, но всё же нарастала огромная неудовлетворённость. И вдруг такой сильный порыв Эроса со мной, что она обезумела, и ей показалось, что она вся излилась в каскадах страсти.

— Наверное, я была отвратительна, — сказала Ирина, — так, что теперь вы...

— Теперь я... — продолжил я, становясь на колени перед кроватью и подсунув руки под Ирину, с силой повернул её к себе и прильнул к губам, пока она сама не стала отвечать мне, обняв за шею и медленно повиливая бёдрами.

Я поцеловал её шею, груди, соски, которых стали не так неистово туги, и теперь Ирина ответила мне, выгибая спину, живот и ноги.

— Я смываю всё прежнее поцелуем любви, видишь, — сказал я, и молодая женщина вся затрепетала, раскрываясь мне.

И опять я погрузился в это непередаваемое чувство кольца широких бёдер и как бы втягивающей в себя жаркой и очень влажной йони, и снова был неистовый разряд. Только когда это случилось в третий раз и Ирина, уже не отворачиваясь, лежала, глядя на меня, она вдруг опомнилась:

— Боже мой, отпусти меня. Я должна бежать к Маринке!

Узнав, что три часа, она умолила меня выпустить её, молниеносно оделась, изо всех сил прижалась ко мне в поцелуе и убежала.

Я закурил, размышляя о случившемся, и потом пошёл в столовую, едва успев к обеду. Я не успел условиться с Ириной о встрече и потому после ужина, побывав у Марии Степановны, пошёл к знакомому уже домику. Тихо войдя на «веранду» неосвещённого домика, я осторожно постучал, и дверь моментально открылась.

— Вы пришли — я гадала, придёте или нет, и решила...

— Что?

— Не скажу.

— Как же я мог не прийти после такой восхитительной нашей встречи! — серьёзно ответил я.

— И вы хотите...

— Конечно, хочу — всего!

— Я не в том смысле, — смущённо шепнула Ирина.

— А я в любом, каком вы хотите, — ответил я.

— Я с вами не могу спорить, не хватит мозгов, — тихо засмеялась Ирина. — Входите, Маринка спит уже давно.

В комнатке было темно и тепло. Прошло несколько минут, прежде чем привыкли глаза и я стал различать обстановку: столик, кровать, раскладушку, два стула — всю убогую меблировку, какая, впрочем, мало отличалась и от тогдашнего убранства Дома Писателей.

Я спросил Ирину, как она чувствует себя, и она с восторгом сказала, что очень хорошо и радостно. Довольный, я поцеловал её и получил такой самозабвенный ответ, что поцелуи наши прервались, когда Ирина, обнажённая, прижималась ко мне (тоже снявшему постепенно всю одежду) животом и бёдрами, бессознательно и медленно вертя ими.

Я снял с постели покрывало, бросил на пол, бросил на него подушку и, взяв Ирину на руки, опустил на подушку задом. Она внезапно рванулась, села, и я услышал её гневный шёпот:

— Зачем это так... как... эта...

— И никак и не эта, — досадливо ответил я, — просто я подумал, что пол твёрдый, а во мне сто килограмм и... если долго...

Ирина с облегчением тихонько засмеялась:

— Видишь, я совсем дикая. Мне мерещится везде Ш-ва... Да и вообще, часто ли мужчины способны думать о женщинах, им отдающихся... ну, с другой стороны, что ли?!

— Очень плохо для нас, мужчин, что так, — ответил я, нежно касаясь её щеки, — мы теряем очень много, невообразимо много из того необъятно прекрасного, что есть Эрос, если не можем подняться выше уровня животного и поднять женщину, или...

— Или? — нетерпеливо спросила Ирина.

— Или не уронить