Мои женщины - Иван Антонович Ефремов
— Надо идти в дом, может, Маринка проснулась, — сказала Ирина, — так завтра? Я приду к вам днём, можно? Утром я не буду на пляже, поеду на базар в Феодосию, а днём, когда Маринка будет до обеда играть у подружки, я свободна, и мерьте, как вам надо.
— Дело в том, — начал я.
— В чём же? — последовал немедленный вопрос.
— В том, что я сам не знаю, как надо. Я не художник и вообще никогда измерениями не занимался, только увидев вас, я подумал, что пора внести некое понимание в своё чувство красоты и древние каноны телосложения.
— Боже, как это хорошо! — воскликнула Ирина, сама целуя меня и откровенно прижимаясь всем телом, и я так и не понял, хорошо ли мерить каноны или то, что я их не мерил.
Я под конец пребывания занял единственную комнату в верхнем этаже серого дома, обращённую к деревне и снабжённую временной деревянной лестницей. Вся остальная часть ещё не закончилась ремонтом, и вообще здесь я оставался совсем один. Я укрылся после завтрака в своей комнате, опасаясь неожиданного отвлечения кем-нибудь из обитателей писательского дома, сделав вид, что меня нет, и около 11-ти часов услышал осторожные шаги по лестнице, узнал Ирину и взволновался. Осторожный стук — и в комнату вошла, слегка задыхаясь, Ирина, осторожно закрыв за собой дверь. Я поцеловал её руку, запер дверь на замок и прикрыл занавеску — меня нет дома.
Предложив Ирине сесть и несколько церемонно обмениваясь незначащими словами, я совершил ошибку. Воцарилась какая-то натянутость, ни я, ни она не решались сказать нужные слова, напряжение и смущение росло, пока наконец я не воскликнул:
— А к чорту все эти церемонии, ведь мы оба гораздо ближе, чем вдруг на нас нашло. Это потому, что не у моря, так я буду морем, — с этими словами я привлёк к себе Ирину, крепко обнял и, скрыв лицо в её пахнущих морем волосах, Держал у своей груди, чувствуя, как бьётся её сердце.
Прошло несколько минут, она запрокинула голову назад, подставив мне губы. И очень скоро смущенье обоих прошло — мы снова были не связанными условностями детьми моря и солнца.
Ирина высвободилась наконец, растрёпанная, она совсем Распустила причёску и сказала:
— Отвернитесь, — совсем таким же спокойным тоном, как при наших купаниях на островке.
Через несколько секунд у притолоки двери, опираясь на неё спиной и затылком, выпрямилась гордо обнажённая Ирина, смело глядя на меня и (по своему обыкновению, когда возбуждена или напряжена) слегка раздувая ноздри.
Я замер в восхищении — здесь ничего не отвлекало меня от любования её эротически мощным телом.
— Что же вы, берите сантиметр, карандаш, бумагу.
Волнуясь, дрожа пальцами, я отметил её рост на планке двери и стал мерить.
Понадеявшись на память, я не записал ничего сразу, а потом после всего, что произошло, я перепутал некоторые цифры. Пришлось перемерять после с неточным результатом, и я понял, что пока (или вообще) не гожусь в художники, а только ещё в любовники, не созрев до подлинной учёности. Я так и не знаю, какие из цифр верны — второе измерение дал в скобках, — вероятно, что-то среднее, а может, и сама Ирина изменилась так от любви?
Рост - 161 (162).
Окружность (обхват) груди по соскам — 102 (104).
Максимальный обхват бёдер — 114 (117).
Окружность самого узкого места талии — 65 (63).
Расстояние между сосками — 17 (16).
Наибольший диаметр одной груди — 15(14).
Высота от пола до линии наибольшей ширины бёдер — 90 (92).
То же до линии самого узкого места талии — 104 (106).
Ширина плеч спереди — 40 (40).
Ширина бёдер спереди — 46 (48).
Ширина наибольшая бёдер по дуге спереди — 55; то же сзади — 62 (это я добавил при втором измерении, а вообще ничего более не догадался).
Странное дело: чем больше я мерил, тем сильнее становилось нетерпеливое желание, и я с трудом сделал эти несколько измерений, перед тем как прижать Ирину к себе. Она вся напряглась и застонала, обвивая меня руками за шею и плотно закрыв глаза, как слепая, водила губами по моему лицу. Я поднял её на руках и положил на кровать, а сам задержался на несколько секунд, сбрасывая одежду.
Ирина в тот момент, как я склонился над нею, не раскрывая глаз, ощупью схватила подушку из-под головы, сбросила её на пол и струной вытянулась на постели, крепко сжав бёдра и колени. Она раскрыла руки в стороны, согнула их в локтях и положила обе ладони тыльными сторонами на глаза.
Изумительно хороши были её без пятнышка загорелые груди и чистая линия узкой талии, круто огибавшая абсолютно плавные дуги бёдер.
Я опустился на колени рядом и прикоснулся губами к тёмным соскам, и тут только понял, отчего так сильно я чувствовал их на своей груди, обнимая Ирину прежде и думая, что это моя особая чувствительность к линиям её тела. Невероятно тугие, твёрдые, точно деревянные соски и напряжённые груди были, вероятно, болезненны или очень чувствительны на мои поцелуи, потому что даже лёгкое прикосновение губ к ним заставляло Ирину вскрикивать.
Я продолжил нежно целовать их, потому что Ирина не отрывала рук от лица, и она стала извиваться, виляя бёдрами в гибкой талии, будто кубинская или египетская танцовщица, и напрягаться, не разжимая коленей. Я положил своё колено между её бёдер, сильно нажал сверху, после сильной, но недолгой борьбы она уступила сразу, широко раскрыв бёдра и замерев, ожидала моего прикосновения.
Я коснулся её йони, очень влажной уже и горячей, головкой своего члена, лаская её так же нежно и осторожно, как обезумевшие от желания соски. Ирина возобновила свой «танец» бёдрами, стараясь охватить конец члена губами йони, придвигаясь ближе.
Желание окончательно завладело мною, и я, преодолев тугое сопротивление, вдвинул член во всю его длину в глубь йони. Ирина замерла снова, раскрыла руки и на миг посмотрела на меня, запрокинув голову, раздув ноздри и обнажив зубы в полустрадальческой улыбке. Я принялся сильно действовать членом взад-вперёд. Ирина, видимо, не ожидала такой
