В стране «Тысячи и одной ночи» - Тахир Шах

– Поняв, что все в руках не унести, братья отправили самого младшего в город за лошадью и едой. Добравшись до города, тот украл лошадь и купил два кебаба, начинив их ядом. После чего помчался назад к пещере, где оба брата уже поджидали его, в свою очередь задумав убить, а сокровища поделить между собой.

– Как только младший брат вернулся, старшие перерезали ему глотку. Порывшись в мешке брата, они нашли кебабы, съели их и упали замертво. Привязанная снаружи лошадь освободилась от пут и убежала.

– Ну, а сокровища так и остались в пещере, – закончил Мурад, – хранимые тремя скелетами и ангелом смерти.

В ту ночь, когда Мурад рассказывал притчи в саду Дома Калифа, я в полной мере постиг сокровенную сущность Марокко. Я словно перенесся на много веков назад, прикоснувшись к древним основам, на которых зиждется современное марокканское общество.

Жители трущоб завернулись в одеяла, надели шерстяные шапки. Было холодно, но с первыми словами очередной притчи немота в членах проходила. Я был свидетелем публичных выступлений на севере Африки; здесь публика вела себя так же: кто-то вставал, кто-то бросал реплику с места или перекидывался парой слов с соседом.

В западном обществе во время представления принято сидеть смирно, а по окончании – вежливо хлопать, иное поведение сочтут верхом неприличия. Возможно, подобная чопорность возникла как следствие викторианского этикета; вне всяких сомнений, раньше Запад ничего подобного не знал. В марокканском же обществе сохранились порядки, свойственные британцам до эпохи правления королевы Елизаветы Тюдор. Когда в старом лондонском «Глобусе» давали шекспировские пьесы, среди зрителей считалось само собой разумеющимся ходить, выкрикивать замечания по ходу игры, вступать в диалог с актерами. Европейская публика тех времен имела много общего с современной марокканской: зрители реагировали непосредственно, принимая активное участие в театральном действе.

Жители бидонвиля слушали притчи как завороженные – они перенеслись в другой мир, в котором возможно все. Они испытывали те же чувства, что и я много лет назад, когда сидел с сестрами на обтянутом кожей бирюзовом диване и слушал отца.

Отец не раз говорил: притчи – часть драгоценного наследия человечества. Мы были еще совсем маленькими, а он уже посвящал нас в скрытый смысл притч, историй, сказок, помогал разобраться в них.

Отца удручал тот факт, что западное общество утратило всякий интерес к притчам. Он не мог взять в толк, почему западная цивилизация до сих пор игнорирует такое действенное в плане обучения средство. В конце концов, говорил он, вот же оно, только руку протяни.

Все – мужчины, женщины, дети – упрашивали Мурада рассказывать еще и еще. Что он и делал, закончив только с первыми лучами солнца, рассеявшими темноту. Когда публика, наконец, разошлась по домам, сад выглядел так, будто по нему промчалось стадо диких зверей.

Но разве это важно? Важно то, что волшебство подействовало – с помощью одного только воображения возник целый мир.

Я сидел в одиночке уже неделю, когда на рассвете ко мне заглянул один из охранников, молодой парень. Шепотом он рассказал мне, что я и моя съемочная команда не похожи на остальных заключенных, и наверняка нас схватили по ошибке. Если я скажу ему телефонный номер, он позвонит и даст знать, что нас держат в тюрьме. Я попросил его добыть из кабинета полковника мой мобильный и найти в нем номер моей сестры.

– Слишком опасно, – сказал охранник.

– Тогда дайте мне клочок бумаги и ручку – я напишу.

– Нет, это тоже опасно, – ответил он. – Вы скажите номер, а я запомню. Можете положиться на меня.

В наше время, когда у каждого есть мобильный, мы привыкли звонить друзьям или домашним, нажимая всего пару кнопок. В обычной жизни я, как и многие, с трудом запоминаю длинные номера. А уж после пребывания в одиночной камере… В итоге я вспомнил лишь номер сестры Рашаны. По какой-то причине я не сохранил его в мобильном, но довольно часто звонил ей, вот и запомнил.

На следующий день охранник позвонил по номеру, оставив на автоответчике сообщение: «Тахир Шах и его друзья живы».

Поначалу сестра ничего не поняла: с чего бы это кому-то звонить и сообщать, что с нами все в порядке? Разве только в том случае, если до недавнего времени наши жизни находились в опасности.

Она позвонила Рашане, которая к тому времени давно уже не получала от меня никаких известий и забеспокоилась. Раша-на связалась с моей сестрой, Сайрой, известной своим фильмом о положении женщин при режиме талибов.

Сайра ближайшим рейсом вылетела в Пакистан; она смогла достучаться до самых высокопоставленных чиновников. Ей было сказано, что нас действительно арестовали, но в какую тюрьму определили – неизвестно. Видимо, в Пакистане их немало.

Через две недели Сайра узнала: на следующий день, еще до рассвета нас депортируют из страны. Так и вышло. Охранник обрезал нам ногти коротко, до крови, сказав, что они нужны в качестве образцов ДНК для базы данных. Нам вернули одежду, велели подписать бумаги, подтверждавшие, что с нами хорошо обращались, и затолкали в самолет, направлявшийся в Абу-Даби с пересадкой в Лондоне. А вот багаж отправили в Норвегию, в Осло – похоже, пакистанские чиновники не в ладах с географией.

В аэропорте «Хитроу» нас сразу же отвели в сторону сотрудники британской разведки – группа офицеров в сером, – говорившие очень тихо, как будто опасались прослушивания.

Дома я пытался рассказать Рашане, что видел и чувствовал. Но понял, что мне не хватает слов передать всю глубину пережитой тоски и боли.

На следующий день Ариана спросила, где я был, почему мама так волновалась? Я рассказал ей, опустив кое-какие подробности – я решил, что Ариана имеет право знать. На следующий день школьные друзья Арианы уже были в курсе того, что ее папа сидел в тюрьме. С тех пор я, приходя в школу, ловил на себе косые взгляды их учительницы.

Мы решили – пусть все уляжется, предпочитая не касаться моей поездки в Пакистан. Я столько натерпелся, что хотел поскорее все забыть. Однажды рано утром я лежал в кровати. Еще не успев открыть глаза, я почувствовал тень Рашаны, склонившейся надо мной.

– Ангел хранит тебя, – произнесла она.

Я же не знал, как сказать ей, что я обратился за разрешением на въезд в Центральную Азию, намереваясь доснять фильм.

После выступления Мурада прошло несколько дней. Я вспомнил о туфлях и заглянул в мастерскую сапожника.

Сапожник