The Space Between Worlds - Micaiah Johnson

Он легко обнимает меня, почти не колеблясь, в отличие от моей матери, которая не решалась посмотреть мне в глаза. «Ты пришла. Что думаешь о галстуке? Слишком прямолинейно?»

Обычно он носит тунику, как и все мужчины из сельской местности, но приближаются чужаки, и он пытается одеться как они. Его галстук украшен маленькими рыбками, которые улыбаются друг другу, разплываясь во все стороны.

«Вы стремитесь к святости и доступности или к полной банальности?»

Он делает вид, что об этом думает. «Оба?»

«Тогда это идеально».

«Так и думал», — говорит он, затем кивает через плечо. «Близнецы сзади».

Я вижу Эстер и Майкла на улице, ведущих разговор, который, я уверена, бывает только у близнецов. Эстер выглядит умоляюще, Майкл – решительно. Кажется, никто из них не говорит ни слова, и все же их понимают. Черные волосы Майкла сделали бы его изгоем в семье, если бы мы с мамой не появились. Он хорошо ко мне относится, но не как к родной, не как к тому, кому он когда-либо даст прозвище или позвонит поздно ночью. Близнецы не помнят свою мать, женщину, чье лицо и прошлое гораздо лучше соответствовали их, чем когда-либо будет соответствовать моей матери, но я ее нашла. В мирах, где живет их мать, моя мать никогда не встречает Дэна и никогда не покидает центр города.

Их разговор возобновляется, и ветер доносит повышенный голос Эстер до окна. Я отворачиваюсь, пытаясь вспомнить, когда в последний раз мне было настолько не все равно, чтобы кричать об этом.

Я переодеваюсь в своей старой комнате, которая теперь переоборудована в кабинет Эстер. Когда она заходит, я достаю из сумки контейнер и бросаю его ей через плечо. Она улыбается, ловит его и проводит большим пальцем по серебристой крышечке флакона с кремом для лица.

«Не стоит потакать моему тщеславию. Это моя худшая черта», — говорит она, садясь на раскладушку, которая сегодня станет моей кроватью.

«То, что вы считаете тщеславие своей худшей чертой, — это признак вашего тщеславия».

Я надела колготки, хотя они толстые, черные и ужасно неудобные в пустыне, а взгляд Эстер прикован к моим ногам. После этой последней поездки синяки — уникальные полосы по обеим сторонам конечностей и туловища — сползли на бедра и на обе икры. Само по себе это не заставило бы меня надеть колготки, но татуировки с надписью «Garbage» на задней поверхности бедер, огромный глаз на каждой ноге, тоже стали видны.

Моя мама никогда не увидит мои татуировки. Я удалила татуировки с рук, груди, основания шеи и за ушами. Я копила деньги понемногу, чтобы удалить остальные, но начала с тех, что были на виду. Следующая, которую я удалю, будет самой большой: шесть букв чужого имени, нацарапанные на моей спине от лопатки до лопатки.

«Мама до сих пор думает, что ты никогда не делала татуировки до того, как уехала из Аштауна», — говорит она.

Я сосредотачиваюсь на том, чтобы не останавливаться в своей работе. «Как это вообще возникло?»

«Майкл хочет зуб с пластиной. Она приводит тебя в пример, потому что ты искушенный человек, но не изменил свое тело».

«Ему нужен зуб бегуна?»

«Хуже того, — говорит она. — Он хочет оникс, как Ник Ник».

«Нет». Я поднимаю взгляд от своих колготок, чтобы она поняла, что я говорю серьезно. «Ты не можешь ему этого позволить. Если бегуны увидят у него императорский зуб, они его вырвут. Это оскорбление. Если ему нужно получить такой зуб, пусть получит серебряный. Серебро — это безопасно».

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, словно видит слишком много. Точно так же она смотрела на меня, когда ей было двенадцать. Наверное, она удивляется, откуда сельская девчонка так много знает о бегунах из центра города Эш.

«Вы двое из-за этого поссорились?»

Она выжидает секунду, решая, позволит ли она мне продолжить разговор, а затем отвечает: «Мы не ссорились, мы обсуждали, и нет. Речь шла о другом».

Моя сестра рассказывает мне всё, поэтому её пауза означает, что это секрет Майкла.

«Я умела хорошо скрывать от нее вещи, прежде чем уехать из дома», — говорю я, садясь рядом с ней. «Поэтому мама никогда ничего не знала».

«И от меня тоже. Я их тоже не видела, пока ты не вернулась».

«Тебе было двенадцать. Тогда я мог бы спрятать от тебя повязку на глазу».

Мы немного поговорили, хотя в основном я слушала. В конце концов, она посмотрела в окно и встала. Я тоже встала, но мне некуда было идти. Здесь мы расстались. Солнце садится, поэтому ей нужно будет помолиться. Сегодняшняя тема будет посвящена благодарности, это будет целая череда благодарностей от девушки, выросшей в месте, где ничего не было. На сегодняшние торжества она наденет фартук, который носят её соплеменники, когда общаются с нерелигиозными людьми, знак их готовности помочь, если их об этом попросят. А я надену своё платье, знак того, что я не принадлежу к церкви, а всего лишь неверующая жертвовательница.

Но она берет с собой крем для лица, так же как и бальзам для губ и ополаскиватели для зубов, которые я ей приношу. Она пользуется моими средствами, которые меняют ее внешность, и это почти компенсирует тот факт, что она слишком светлокожая, чтобы когда-либо выглядеть как я. Когда я вижу ее, без пигментных пятен, как у ее сверстниц, с белоснежными зубами в этой всегда доброжелательной улыбке, я думаю: Вот, вот я. Потому что сестра — это и есть то, что ты наконец-то можешь полюбить, потому что это есть в другом человеке.

ОБУВЬ. Я ЗАБЫЛА взять недорогую обувь. Я схватила единственную нарядную пару, которая у меня была, черную с характерной золотой полосой на заднике, указывающей на бренд, хотя он и не произносился вслух. Делл купила их мне, потому что знала, что я опозорюсь на корпоративных вечеринках в любой своей одежде, и, соответственно, опозорю ее, но неважно, что это был подарок. На эти туфли можно купить еду на месяц для местных семей. Когда я вхожу в новую церковь, они громко цокают каблуками в толпе, где все каблуки слишком изношены, чтобы соответствовать этому звуку. Меня это больше стыдит, чем их, но