Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

уже надоела эта болтовня, он понимал, что старику скучно, закис он и теперь пытается бороться с одиночеством за счет других, – вот и пришел к Бобылеву. Бобылев натянул на плечи рубаху, застегнулся, на пояс повесил две гранаты, сделал это не таясь, – ведь старик все равно ничего не видит.

Старик ничего не видел, это верно, но зато он все хорошо слышал. Бобылев стукнул гранатой о гранату, и этот глухой чугунный стук, хорошо памятный с войны, Андрианыч засек.

У Бобылева раздраженно дернулась одна половина рта: старик засек стук гранат, а он засек, это точно, – засек и насторожился.

– Дядёк твой, он чего не приезжает? – как ни в чем не бывало спросил тем временем Андрианыч. – Бимбер заказал, я заказ выполнил, а он носа чего-то не кажет.

– Дела, видать, держат на кордоне, – спокойно, беря себя в руки, ответил Бобылев. – Появится, никуда не денется.

– А то я по нему уже соскучился. Он у тебя хороший, дядёк твой.

– Это я знаю.

– Ну лады. – Старик покашлял в кулак. – Ты это… выпьешь со мною?

– Если только самую малость, за компанию.

– Вот-вот, за компанию. А больше мне и не нужно. – Старик довольно улыбнулся, постучал палкой по полу, определяя, где находится дверь, развернулся на сто восемьдесят градусов и безошибочно пошел к ней.

Бобылев накинул на себя куртку, прикрыл ею гранаты и двинулся следом. За стол он сел не умываясь. Старик засек и это. Спросил:

– А чего побриться не хочешь? И глаза промыть?

– У меня раздражение кожи на бритье, надо пару-тройку дней переждать.

– Правильно поступаешь. – Старик достал откуда-то из-под скатерти бутылку, заткнутую кукурузным початком. – Прошлый раз дядёк твой пробовал бимбер с чесноком, ему понравилось, а сейчас – по болгарскому рецепту, настоенный на ткемали – мелкой кислой сливе. Дикой.

– Я знаю, что такое ткемали, – сказал Бобылев, – ел когда-то и морщился.

– Могу предложить кое-что еще. – Андрианыч глянул на потолок, глаза его застыли, словно бы он слушал пространство. – Могу предложить первач, настоенный на грецком орехе. Вкусом напоминает коньяк.

Бобылев отказался – коньяк он уже пил.

– Есть у меня и бимбер на малине – типичный дамский напиток, очень ароматный, есть на чернике, темный как деготь, есть на цветках зверобоя… Очень крепкая штука – на цветках зверобоя, корову с ног валит.

– Вот этой крепкой штуки – стопочку, пожалуйста, – попросил Бобылев.

– Одной стопочки не хватит – распробовать не сумеешь.

– Для начала одну, а дальше видно будет. – Бобылев потянулся к окошку, выглянул.

Единственная улочка хутора была пуста. Южные хутора здорово отличаются от тех, что есть на Севере или, скажем, в Прибалтике, в Латвии, где Бобылеву доводилось бывать: там хутора – это малые хозяйства, в которых живет одна семья, иногда совсем незначительная, южные же хутора – большие, по северным меркам – целые деревни и, если исходить из чистоты определения, их и хуторами звать-то нельзя.

Бобылев беззвучно опустился на место. Неожиданно сделалось муторно, даже тоскливо, захотелось покинуть этот гостепреимный хутор, переместиться куда-нибудь, на тот же Север, в Сибирь, затеряться там. Только вдали от Кубани он сможет ощутить себя в безопасности, здесь же – нет, здесь он подобен волку, обложенному охотниками. Стоит только сделать одно неверное движение, как прозвучит выстрел. Стрелять будут по нему.

Старик безошибочно, не пролив н одной капли, наполнил стопку Бобылева «зверобоем». Поднес к носу бутылку, восхищенно втянул в себя дух:

– Я делаю, дорогой товарищ, этот напиток по старинному рецепту. Целебный, между прочим, получается напиточек-то. – Андрианыч поднял указательный палец в назидательном жесте.

Бобылев залпом выпил стопку и обычной жесткости самогона не почувствовал – «зверобой» Андрианыча был мягким, совсем не горьким, хотя бил в голову здорово: в ушах у Бобылева что-то зашумело и он потянулся к тарелке с хлебом. Взял ломоть, отрезанный от душистой ржаной ковриги, поднес к ноздрям. Втянул в себя теплый хлебный дух.

– Чего нюхаешь? Не водка же! – Старик засмеялся. – Это мне надлежит нюхать, не тебе. Я обычно хлебным духом все свои напитки проверяю на запах – получились или нет, нюхаю, как колдун, а тут нюхать хлеб уже не обязательно…

– Правильно, бимбер – это и есть хлеб, – сказал Бобылев. – Только жидкий.

Он побыл в обществе Андрианыча еще минут десять, потом вернулся к себе в комнату и в одежде завалился на кровать. Передвинул гранаты на живот, чтобы не мешали, и уснул.

Вечером он снова пошел к реке. Захотелось побыть в одиночестве, на природе, посидеть в укромном месте, поглядеть на воду. Жаль, по осени рыба перестает клевать, она, сонная, вялая, на еду совсем не смотрит, а то можно было бы посидеть с удочкой. Удочка здорово успокаивает нервы, а когда начинает клевать, рождает такой оглушающий азарт, что даже время перестает ощущаться, жизнь приобретает особую остроту, и всякая победа, даже маленькая, доставляет радость.

Впрочем, на рыбалке маленьких побед не бывает – только большие. Даже если на крючке болтается пескарь величиной в палец, – все равно радость захлестывает с головой…

Осенью рыбу можно взять только плетеным ковшом – вентирем, либо сеткой. Еще на мелководье из ружья можно подстрелить щуку, когда зубастая, позабыв про осторожность, выплывет из темной глубины на перекат, прогреваемый солнцем, чтобы погреться. Тягучая тоска сдавила ему виски, зашевелилась внутри, под сердцем, он ясно ощутил опасность… Только вот понять не мог, откуда это ощущение исходит.

Неподалеку раздались два голоса, мужской и женский, Бобылев поднял голову, стараясь определить, как далеко от него находятся люди, но голоса стихли, и Бобылев подтянул ноги к груди, обхватил колени руками. Замер.

Вечернее солнце было слабым, тени сделались длинными, холодными, холод пополз и из земли, он проникал во все теплые щели, в жилье, проникал в тело… Проник и в Бобылева. Он передернул плечами, поднялся и поспешил в дом.

Хорошо натоптанная тропа тянулась вдоль берега, среди ивовых кустов, иногда готова была свалиться в воду, но шарахалась в сторону, выбиралась на берег и бежала к домам.

Бобылев прошел немного и неожиданно почувствовал, что в кустах кто-то есть. Он сунул руку за ремень, нащупал рукоять пистолета, проверил, на месте ли гранаты, – все было на месте, и он бесшумно, плоско, боком вдвинулся в кусты.

Он увидел картину, которая заставила его передернуться. На старом плаще, расстеленном посреди крохотной поляны, лежала Роза с обнаженными ногами, а около нее ползал взъерошенный, озабоченный, будто мувавей, потный мужичок и чего-то искал.

Нельзя сказать, чтобы Бобылев был ревнивым, скорее он был неревнивым, он вообще к женщинам относился настороженно, а тут ему