Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз

Хозяйка пригласила в столовую. Среди закусок мерцала янтарная икорка, лежали стопкой блины, посередине скалилась фаршированная щука, вокруг нее водили хоровод мелкие вазочки с маринованным чесночком, крохотными помидорками, свеколкой под белым соусом, солеными груздями, жареными опятами, колотыми орехами, сырами и улиточным паштетом. На первое подали уху из севрюги – золотистую, как летний полдень. На второе принесли жаренных в сметане карасей.

– Скоромного не подаю, только рыбное, – гордо заявила Зинаида Евграфовна.

Гости ее похвалили и отдали должное угощенью. Вместе с аппетитом на них напала жажда делиться новостями. Анфиса Гавриловна покосилась на скучающего Флоренция, сделала постное лицо.

– Мы уже наслышаны, голубчик, о малоприятности, коей завершилось ваше путешествие. – Она откашлялась, следя, не сделает ли Донцова неприметный знак, однако та слушала с интересом, а воспитанник ее и вовсе отложил вилку. – Так вот, все домыслы касательно иноверия молодого Обуховского пустопорожние. Не водилось за ним отступничества.

– А мне и сразу в то не верилось, – поддержала подругу Мария Порфирьевна. – Его батюшка покойный был примерным христианином, да и вообще отменным господином.

– Так уже пошли слухи об иноверии? – Листратов ухмыльнулся. – Скорехонько ж, однако.

– Погодите, голубчик, – тоном явного превосходства перебила его Анфиса Гавриловна. – Я ведь обо всем осведомлена из первых рук, не извольте сомневаться. На днях из Москвы вернулся Ипатий Львович. Вернулся специально по сему печальному поводу. У него в молодости имелись крепкие сношения с упокойным Димитрием Ивановичем Обуховским, папенькой упокойного Ярослава Димитриевича. Они ходили вместе против шведов и навсегда сдружились. Там все сложилось у них как в былине про Илью Муромца. Был и Соловей-разбойник, и все прочие. Оба наши ратника попали в плен, а потом Димитрий Иванович обманом вывел всех полоненных из-под шведа, по его наущению перебили их немало и ушли с добычей. – Рассказчица лукаво подмигнула слушателям, отпила из чашки, чтобы освежить горло, и продолжила: – Подвиг Димитрия Ивановича зиждился на редкой хитрости, иначе бы ничегошеньки им не удалось. Однако ночью на них снова наткнулись шведы, напали, и сеча бысть велика. Ипатий Львович обезручил, ни стрелять не мог, ни иначе обороняться. Он уже приготовился распрощаться с белым светом, а тут Димитрий Иванович аки коршун налетел, ворогов разметал, друга спрятал под крылом. Им удалось-таки убежать, спрятаться, потом по лесам пробираться к русским. Обуховский охотился, тем и кормились. Еще он ухаживал за раной Ипатия Львовича. Так и не бросил того – вывез на лодке. Болезный грести не мог, стенал и прижимал к себе сокровища шведского генерала. Еще просил те сокровища забрать в награду за спасение, но Обуховский не взял.

– Какие сокровища, мать моя? – встрепенулась Мария Порфирьевна.

– Да, Анфиса Гавриловна, какие такие есть сокровища? – грозно спросила Донцова.

Флоренций лишь старательно прятал усмешку.

– А вот какие, душечки. Большие. Это была добыча шведского генерала, а после битвы завладел ею не кто иной, как Ипатий Львович. Знать, и по молодости он был не промах. – Анфиса Гавриловна изловчилась и подмигнула всем троим сразу. – Вот те богатства и совал он Обуховскому, да тот руки в карманы, и ни в какую. Не то чтобы побрезговал, просто посчитал, что не по-дружески оно. Многие беды претерпели они вместе и добрались наконец до своих. Там Ипатий Львович снова хотел отблагодарить Димитрия Ивановича, но тот опять не стал брать сполна, согласился только на малую толику. Ну, может быть, на половину.

– Малую толику или все же половину, мать моя? – влезла опять Мария Порфирьевна.

– Да какая разница, душечка?! – Рассказчица досадливо всплеснула левой рукой, так как в правой держала вилочку с соленым груздем. – Интересное дальше. После войны Ипатий Львович рачительно распорядился тем капиталом, а Обуховский имел несчастье все промотать. Первый богател, второй беднел. Но Ипатий Львович почитал себя должником и тщился тот долг непременно вернуть, однако Димитрий Иванович благородно отказывался и ни разу не упомянул, что лишь его стараниями товарищ увидел родную землю, а не остался гнить в чужой. Потом у них родились детки: у Димитрия Ивановича сынок Ярославушка, у Ипатия Львовича дочка Виринеюшка пятью годками помоложе. Тогда уж все переменилось. Паче заботясь об отпрыске, Обуховский припер старого товарища к стенке, давай, дескать обручим деток. Тот не желал, потому как у него уж намечался изрядный капиталец, а товарищ бедствовал. Ему бы проще деньгами откупиться. Но Димитрий Иванович не уступал, давай, мол, и все. Так они ударили по рукам, чтобы непременно детей обвенчать. Потом Обуховский потерял жену, а вскоре и сам скончался, имение запустело, но если оно совершенно не приведено в упадок и не ушло с молотка, то одними лишь стараниями Ипатия Львовича. Выросший Ярослав пошел в отца, не ленился, подвизался на службе, опять же по протекции нетрудно догадаться кого, но стезя то непростая и паче безденежная. Он совершенно разорился, задолжал, помыкал горя да вознамерился вернуться на вотчину, поправить дела женитьбой. Так и оказался здесь. Однако Ипатий Львович неспроста кормил с ладони молодого барина: он пожелал принять в благодарность великодушный отказ от прежних обязательств, то есть чтобы Ярослав Димитриевич не искал более руки Виринеи Ипатьевны. И тому бысть не суждено. Молодчик справно ладил с арифметиками и зрил свою выгоду прямо в корень, не мимо. Так он и настаивал, чтобы обвенчаться непременно, и за приданое, говорят, торговался. А теперь – вот.

– И что? – удивленно спросила Зинаида Евграфовна.

– Простите мне мое любопытство, – подал голос Флоренций. – Но кто таков оный Ипатий Львович?

– Как же так? – Мария Порфирьевна развела руками, а Зизи строго посмотрела на воспитанника. – Ипатий Львович Янтарев! Наипервейший богатей. Как же это Зинаида-то Евграфовна вас не просветили, батюшка мой?

– Господин Янтарев? Мануфактурщик? Прошу простить, конечно, я об оном наслышан, просто как-то не увязал.

– Всамделишно он никакой не Янтарев, а просто Ендырев. Дедушка его был однодворцем Ендыревым, а батюшка уж помещиком Янтаревым. Выслужился.

– С чего выслужился-то, матушка моя? – цокнула Мария Порфирьевна. – Дед его был брянским воеводой Ендыревым.

– Впервые слышу про такого воеводу.

– Постойте, не брянским, а черниговским. Наврала.

– Какая разница, – прервала их Донцова. – Давайте уж к Ипатию Львовичу.

– То-то… – Анфиса Гавриловна довольно постучала вилкой по краешку тарелки, стряхивая рыбьи косточки, отпила компоту и продолжала: – Будучи уличен в вероломстве, наш благопристойный Ипатьюшка Львович немало удручился. Он, видите ли, уже вознамерился обвенчать свою Виринею с кем-то из столичных титулованных, а тут нате – докучливый жених Ярослав. И не одного поля ягода, совсем не одного.