Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев
В конце письма была приписка, прочитав которую
Шаркунов пришел в ярость:
«Поклон твоей жене, Анне Ефимовне. Она у тебя ласковая, обходительная, разговорчивая. Летом встретились мы на станции. Я ее довез на своем тарантасе. Много она, для первого знакомства, мне о твоих делах доложила: и сколько у тебя милиционеров, и какой храбрый, а который трусоватый, и кто подвержен выпивке, и сколько лошадей, и что ты против Огонькова, проклятого, замышляешь. Таким тружеником обрисовала, что мне прямо жаль стало — как тебя, израненного да кривого, на такую веселую службу хватает? Кланяйся Анне Ефимовне, а с тобой еще повидаемся, Огоньков Федор»,
Это уж, действительно, переходило всякие пределы.
Шаркунов рвал и метал.
Прочитав письмо, я вызвал жену Шаркунова и официально допросил «в качестве подозреваемой». Она, узнав истину, плакала и повторяла: «Боже мой! Такой милый, предупредительный, интеллигентный молодой человек! Кто бы мог подумать! Отрекомендовался так культурно. Говорит — я уполномоченный кооперации из округа, пожалуйста, гражданка, довезу почти до Святского в своем экипаже. Мой-то не догадался даже лошадь за мной на станцию послать, хотя и то верно, что я, когда от мамы из Омска возвращалась, телеграмму уже с дороги дала… Опоздала телеграмма, а тут — попутчик. Такой культурный, вежливый и даже очень воспитанный».
На другой день после допроса Анна Ефимовна спешно выехала снова погостить к маме в Омск. Когда она усаживалась в милицейский ходок, я заметил, что лицо ее опухло от слез, а правый глаз перевязан платочком и прикрыт цветастой шалью...
Отправив супругу, Шаркунов вошел ко мне в камеру нетвердыми шагами. От него явственно попахивало. Сев к столу, достал из коробки папиросу, но, повертев в пальцах, не закуривая смял и выбросил.
Сказал:
— Теперь мне с ним на земле места не хватит... Вот так, товарищ следователь.
И ушел, звеня огромными драгунскими шпорами.
...Шаркунов с оперативной группой надолго выехал в район...
В этот раз операция кончилась полным разгромом огоньковцев. Настигнув банду на небольшой заимке, где Огоньков устроил дележку с цыганскими главарями, Шаркунов окружил населье плотным кольцом винтовок.
Из девяти бандитов семь остались на месте. Попутно пристрелили пустившего в ход двустволку цыганского баро и выгнали из района весь табор.
Банда прекратила существование.
В районе наступило затишье: кончились дорожные ревизии и юмористические расписки. Но Дьяконов, узнав о разгроме банды, сомнительно покачал головой, а легко раненный в перестрелке Шаркунов ходил мрачный: среди убитых Огонькова не оказалось.
Бесследно исчез также наш Ромка. Цыгане утверждали, что Ромки ие было ни в таборе, ни в банде…
Вскоре выпал снег и потянулись серенькие ноябрьские дни с вялыми снегопадами, их сменил морозный декабрь.
Деревни постепенно впадали в зимнюю спячку, и в райцентре наступила тишина, оживляемая лишь мелкими происшествиями. Тут всполошился товарищ Петухов и бросил лозунг: «Зима — время политграмоты».
Кроме литературных занятий, для райпартактива были учреждены обязательные кружки политграмоты. В это резиновое слово товарищ Петухов ухитрился влить столько содержания, что сейчас, спустя тридцать лет, диву даешься: какие же крепкие нужно было иметь мозги, чтобы выдержать невообразимую петуховскую смесь из Марксова «Капитала», текущей политики, Кантова «дуализма» и христианской философии Гегеля...
Вскоре районные «деятели» озлились и пожаловались в край. Из крайкома прибыл инструктор, вдребезги разнес всю петуховскую «программу максимум» и в конце своего выступления на бюро кратко сформулировал тезисы политучебы:
— Ленин. Экономические и идеологические основания для переустройства деревни. Правая оппозиция. Ленин.
— Ну, это нам — запросто! — оптимистично заявил товарищ Петухов.— Разобьем правых в пух!
— Разгромили атаманов, разогнали воевод!..— подалреплику молчавший до сего Дьяконов.
Приезжий инструктор осведомился:
— А у вас в районе правые есть?
— Выявим,— бодро ответил Петухов.— Выявим и — того, разделаем под орех! Впрочем, думаю, у нас правых вообще не должно быть!
И с мест закричали:
— Нет у нас правых!
— Тут все партизаны!
— Откуда среди нас оппозиция?!
Дьяконов вдруг поинтересовался у заврайзема:
— Слушай, Косых! Ты на днях выдал семь ссуд. Кому?
— Не помню...
— Зато я помню. Афиногенову, Темрюку, Куркову, Русакову, Неверовскому, Низаметдинову, Дремову. Так? Что молчишь? И все они — середняки. А Неверовский — крепкий середняк.
— Неверовский — боевой партизан! — со злом отозвался заврайзем.— Трижды ранен! Орден Красного Знамени имеет!
— И еще двух батраков... Тоже забыл?
— Я не один решал! Крайзо утвердило!
— Правильно! Все верно! — подтвердил Виктор Павлович и обратился к инструктору: — Двум беднякам ссуду не выдали. Отказали. Как это называется, товарищ?
