Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз

окнах гостиной, и обернулся, лишь распознав громкий оклик. Степанида звала его к барыне. Ну вот, теперь Зизи станет дуться, что не поспешил сиюминутно с докладом. Скучно ей, вот и хочет сопричастности. Он нацепил на лицо блаженную улыбку и приготовился шутить, заодно замечая себе, что благодаря теориям Аргамаковой у них с опекуншей появились темы для бесед не на одну неделю долгих завтраков и обедов.

Зинаида Евграфовна сидела не одна: по комнате расхаживал добродушный домовой Кирилл Потапыч Шуляпин. На нем трещал по швам все тот же светло-фиолетовый камзол, на оттоманке скучала казенная треуголка. Оказалось, Листратов в своих грезах пролетел мимо его тарантаса и мерина. Увидал и не придал значения. Совсем ополоумел! Замазывая оплошность, он с излишней приторностью отвесил гостю поклон.

– Ну, господин ваятель, не надумали сознаваться? – спросил капитан-исправник после дежурных приветствий. Он потирал пухлые ладони, словно они у него озябли. Зизи не выказывала намерения хлебосольничать – значит, предполагала недружественность визита.

– В чем сознаваться? – тихо спросил Флоренций.

– Как в чем, тьфу-ты ну-ты? Как дело было!

– Как было? Я уже все вам рассказал. Или вы все же располагаете сведениями, что тем несчастным был не господин Обуховский?

– И это тоже.

– Признаться, я весьма удивлен, потому как привык доверять своим глазам, однако об этом я уже толковал, нет резону повторяться. Между тем оная ошибка не исключена. Кто ж не ошибается? Разве что Господь Бог?

– Отнюдь. Не ошибается российское правосудие, смею вам доложить. – Капитан-исправник хищно подкрутил ус. – Что же до господина Обуховского, то есть подозрения, что он убрался как раз в те земли, откуда вы соизволили прибыть. Так что соображения, сударь мой, множатся.

– В Тосканские земли? – Листратов не смог сдержаться от возгласа и вдобавок отчаянно захлопал ресницами.

– Почти, – туманно ответствовал гость.

– Но ведь… но ведь мы не имели с ним сношательства ни здесь, ни там. Ежли имелись у Ярослава Димитриевича приятельства или тайные связи во фряжеских землях, об оных я не осведомлен.

– И так может быть. А может быть, и нет. Тем не менее он состоял в корреспонденции с дамой как раз из тех мест. Письмецом разжился мой десятский, оно запало за комод, потому своевременно и не было сыскано.

– Сыскано? – В голосе мешались изумление и недоверие.

– А как же, тьфу-ты ну-ты. Прочую корреспонденцию сей господин изволил изничтожить, сжечь у вас на глазах. – Кирилл Потапыч крякнул то ли досадливо, то ли удовлетворенно. – А одно-одинешенько сохранилось.

– И о чем же свидетельствует оный факт? – Флоренций наклонил голову, вроде прислушиваясь, хотя капитан-исправник произносил свои реляции вполне громко и внятно.

– Ни о чем напрямик, но о многом вскользь. Очень удобненько, сударь мой, притвориться мертвым и сбечь к теплым морям. Или вам так не кажется?

– Не кажется. Потому как я слышал, что в оных местах у господина Обуховского имеется несравненная невеста.

– Вот касательно ее-то письмецо приоткрывает много интересного, сударь мой. Однако ваша роль во всем этом мне представляется до сих пор неясной, посему и беспокою раз за разом… М-да, раз за разом. – Шуляпин сильно и неспешно потер переносицу, вроде хотел прогнать морщинку.

– И что сия за роль?

– Роль вспомоществовательная, отнюдь не главенствующая, сударь мой. Тем не менее… – Он замялся и потянулся взглядом за кувшином со взваром, который чудом появился на столике непосредственно во время разговора.

– А вы не слыхали побасенок, дескать, будущий тесть косился в сторону достопочтенного Ярослава Димитриевича? Не могло ли в том сокрыться некоему умыслу? – Листратов решил блеснуть осведомленностью.

– Что? Дескать, Ипатий Львович не рад породниться с Обуховским? Нет. Ни разу о том не слыхивал. Господин Янтарев в высшей степени положительный сударь и не смеет помышлять о вероломстве. Вот так.

– Это делает ему честь.

– Несомненно. Притом про Ярослава Димитриевича, к величайшему моему сожалению, я не имею оснований отзываться столь же лестно. И вообще, к чему бы сжигать бумаги, вещи? А? – Кирилл Потапыч налил полный стакан ягодного взвара, не спеша выпил, вытер ставшие алыми губы. – Не иначе как с целью сокрыть нечто непристойное. И почему бы не оставить прежде убиенное тело – чужое тело, – а вещами и бумагами только навести на след, дескать, погиб не кто иной, как Обуховский?

– Вы уже делились оным предположением, – буркнул Флоренций. – Мне нечем ответствовать. Вам надлежит только разыскать и допросить ямщика, Василия Конопаса.

– Ну как же, как же… Разыскали уж. Нашелся ваш Васька Конопас… И знаете что? – Исправник сощурился, согнул в коленях ноги, казалось, сейчас взмахнет руками, распахнет полы и оттуда полетят по гостиной гуси-лебеди. – Васька Конопас не подтверждает ваших свидетельствований. Говорит, что вы могли быть там, рядом с Обуховским.

– Что? Вот так натюрморт! – Флоренций рухнул в кресло, схватился руками за голову. – Да как же я мог быть на островке, когда ехал с ним в одной карете?

– Да… Что выехали вместе из Стародуба – это он подтверждает. А вот что вместе смотрели, как Ярослав Димитриевич бухнулся в костер, – того нет, не подтверждает.

Глава 7

Строгую чистоту ночного подоконника обиходил ласковой метелочкой лунный свет, и тот сразу замерцал озерной зыбью. Снаружи когтилась холодом ночь, изнутри давил невыветренный жар с запахом дневных хлопот. Флоренций сидел у окна в полной темноте, не имея сил оторваться от чернильно-призрачных, едва угадываемых красот. Объятые мраком деревья становились выше, кусты – плотнее, река – шире. Розовая фиалка с легким пушком на листьях источала еле уловимый аромат волшебства, в ее тени спрятались неочиненное перо и лист бумаги. Ни писать, ни рисовать в темени не можно, но с инструментом в руке ловчее думалось. Рядом, прямо посередине, на арене, где давал представление неверный луч ночной повелительницы, лежал снятый с груди амулетик. Он тоже помогал думать, изрядно помогал.

Едва опустившись на деревянную поверхность, тот казался темным бесформенным сгустком. Художнику представлялось, что вещица собирала в себе всю его дневную усталость, суету, и оттого он еженощно снимал ее и клал подальше от шума, лучше всего под нежные струи лунного сияния. Так фигурка отдыхала, избавлялась от дурной мутноглазой силы, очищалась свежестью, набиралась светом. Спустя четверть часа она уже не густела глухой темнотой, скорее рябила, играла тенями. Еще через столько же или примерно столько же совершенно утрачивала внутренний мрак и превращалась в голубоватый свет, даже будто подтапливалась изнутри незримой искоркой. В оном свойстве своего амулета Листратов не находил ничего удивительного – таков характер у камня.

Между тем ни