Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз

– Ну что, – спросил вкрадчивым шепотком, не всерьез, а больше стесняясь собственной легковерности, – и вправду превеликий и прегрозный Ипатий Львович изыскал способ избавиться от неугодного зятька или оно все придумки? Стоит ли обороняться или отпустить на волю Господа нашего? Сбережет ли?

Палец осторожно прикоснулся к аквамарину и вздрогнул: фигурка явственно отдавала холодом.

* * *

Все непростые полторы недели, что Флоренций Листратов пребывал в родных стенах – отсыпался, отъедался, залечивался, мечтал, – его опекунша упрямо отказывала визитерам, но с охотой принимала записки. У нее набралась для воспитанника целая разноцветная коллекция. На самом верху, разумеется, от родни: внучатых племянников Антона и Александры Елизаровых – детей кузена Семена Севериныча. Еще от Петра Самсоныча и его отца Самсона Тихоновича Корсакова, младшего брата покойной Аглаи Тихоновны. Соседи по большей части тоже прослышали о возвращении местного фрязина, обрадовались – кто-то искренне, кто-то согласно этикету. Разъевшийся на сметане Игнат Митрошин примчался самолично с двумя бутылками хорошего вина еще на третий день, когда Флоренций ездил в Трубеж к доктору. Повеса Игнатка много лет подряд от души лупил малолетнего Флора, гонял по курятникам и дразнил Феником, сам не зная, что это такое. Зизи крепко помнила о том. Митрошин убрался из Полынного ни с чем, оставив приглашение на именины младшей сестрицы. В кривой, писанной круглым неумелым почерком эпистоле выражалась надежда, что старинушка до тех пор излечится и явится на означенный прием во всей красе.

Кроме него приезжали посыльные от Полуниных, напрашивались, жаждали обновить знакомство. Барыня Пелагея Романовна прозрачно намекала, что прибудет с дочерью Глафирой, но Зинаида Евграфовна и без ее медвежьей предупредительности понимала, что той неймется пристроить засидевшуюся Глашку замуж. Ах ты ж, какова судьба! Эта Пелагея Романовна являлась как раз той самой, кого повел под венец сорвиголовый Сергей Полунин, получив от юной Зиночки от ворот поворот. Тому минуло больше трех десятков лет. Иногда Донцова минутно сожалела о несложившемся. С Пелагеей Романовной она была неизменно любезна, но холодна: не то чтобы ревновала, а все же всякий раз думала, что это место могло принадлежать ей самой. Сергей Егорович уже давно в могиле, его унесла горькая. Вдовица же с трудом женила на деньгах сына и никак не могла пристроить дочь. Все обернулось как в зеркале: сегодня ты по эту сторону, а завтра уже по ту.

Еще Анна и Георгий Кортневы ежедневно закидывали записками, интересовались здоровьем, слали приветы и тоже горели желанием отдать визит. Попадались и незнакомые автографы, но это все от неких коммивояжеров.

Зинаида Евграфовна четко блюла диспозицию: сначала принимать собственный ближний круг – Анфису Гавриловну и Марию Порфирьевну (старым дамам требовалось потрафить!) – и лишь затем допускать к порогу бездельников. Она велела Степаниде исправно относить записки наверх, но не дожидаться ответа. Более того, самому Флоренцию во время памятного разговора в минувший четверг наказала не спешить отписываться, подпускать туману.

– Да зачем же мне темнить, тетенька? – Он пялился на нее подзажившим глазом: до этого пробовал содрать коросту на щеке, однако поторопился и теперь в ранке набухала капелька крови.

– Затем что положено. Негоже есть сразу радоваться, как на Пасху, пусть думают про нас, судачат.

– Судачат? И зачем же?

– Затем. Чтобы не забывали приглашать.

– Куда же? К кому?

– В общество. Эх! Все ведь есть объяснять надо.

Флоренций понял, о чем тужило ее сердце. Он не дворянин, не помещик, его могут запросто обойти ангажементом на очередное суаре или катания. А ей обидно, для нее он как сын.

Событий набралось с небольшой воз: реновация в мастерской, Шуляпин с его глупостями, первый – такой неожиданный! – заказ, снова суета с мастерской. В общем, дело пока так и не дошло до посиделок с приятелями. Однако нынешним четверговым утром, после вчерашнего салюта Аргамаковой и горячих новостей земского исправника, нетерпеливые Елизаровы безо всякого приглашения подпирали донцовское крыльцо. Флоренций предназначил этот день для визита к доктору. Не сплелась косица! Вчера пришлось манкировать по причине Леокадии Севастьянны, сегодня из-за дорогих гостей. Вот она – затягивающая деревенская необязательность. Так и вся жизнь пройдет.

Елизаровы привезли еще одно обещанное приглашение на именины к Митрошиным. Кажется, там раскидывались ими, как леденцами на Святках. Глава семейства Семен Севериныч, невысокого роста, быстрый, востроглазый, в любое время ходил в замасленном картузе и кавалерийских сапогах, под ногтями грязь, да и сами руки вовсе не барские, заскорузлые, дочерна загорелые, поросшие седым щетинистым волосом.

Он пестовали новую породу коней – замечательную! Ее решили так и назвать – елизаровской: черные рысаки с белой полосой от лба до хвоста, в холке не ниже орловских, сильные и приметные. Правда, в коннозаводстве не все шло гладко, однако раззадорившийся барин уже возмечтал о бегах и выставках, ярмарках и вельможных выездах.

Супруга его – Ася Баторовна – происходила из степняков, ее предки ходили в поход под половецкими хоругвями. В прошлом веке дед Аспандияр женился на русской и осел на славянском берегу Днепра. Семен Севериныч, подвыпив, любил подшутить над супругой, мол, все золото казанского хана, что искал-искал, да так и не нашел Иван Васильевич, утащили в подседельных сумках всадники рода Кабырга. Так или не так, но родичи с той стороны не бедствовали, хоть кипчакского в них осталось не боле осьмушки.

Единственный сын и наследник Антон Семеныч – не в отца высокий, тонкокостный, кудрявый, вечно задирающий кверху горбоносую голову – на первый взгляд живехонько горел фамильной страстью вывести новую конскую породу. Между тем Листратов считал его интерес легковесным, не дотягивал тот до родительского на пуд или все пять. Антон числился на службе в кавалерийском полку, но уже полгода отсиживался в родном имении Заусольском в бессрочном отпуске по ранению. На самом деле рана его носила бытовое свойство: фокусничал на лошади да навернулся, сломал ногу. Полковой доктор наложил шину и отправил домой залечиваться. Теперь бравый поручик хромал и сильно горевал по этому поводу. Оказалось, что его тоже пользовал доктор Савва Моисеич, велел делать специальные тренировки и предрекал нескорое, но окончательное восстановление.

Дочь Елизаровых Александра Семеновна несказанно похорошела за то время, что Флоренций не имел удовольствия ее лицезреть. Дикая лань с чернющими ресницами над зелеными прудами, с чертами тревожной, ненашенской красоты грозила свести с ума немало отчаянных головушек. Донцова называла ее хитрющей – сразу видно, половецкая кровь! Вроде смирная,