Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев
Поев, Лыков говорит, зевая:
— Ну, пойдем...
— Как пойдем? Я вздремнуть хочу! И ты ложись вон на ту койку.
— Некогда... Я тебе, народный, еще десяток бумажек подбросил...
— Ух и въедливый ты, Александрыч! Первый раз такого секретаря встречаю!..
Мы идем к Лыкову.
На его столе грудками лежат бумаги. Одну из грудок он подвигает мне.
— Твои... прочитай сейчас...
Подавляющее большинство — жалобы твердозаданцев на «беззаконные» действия бедноты и сельсоветов, а кому же и следить за «попранной» законностью, как не юстиции!
Письмо священника.
«Церковь отделена от государства,— Пишет смиренный иерей, державший батрака и батрачку и засевавший огромную площадь земли,— укажите закон, по которому можно меня облагать. Буду жаловаться товарищу Калинину».
— Ну, что скажешь, наркомюст? Мне про него рассказывали — великий законник! Голой рукой не возьмешь!
И вправду: церковь отделена!
— Церковь отделена, а батюшка-то нет. Не отделен.
Подданный РСФСР... Вот если бы французский или, скажем, немецкий. А то наш.
— А если его того — на высылку?
— Это уж решайте сами с общественностью.
— А юридически?
— Вполне. А политически? Наша деревня напитана религией, как губка... Это тебе не Питер. Да и там, ты сам рассказывал, приходится тралить осторожно...
— Читай дальше.
— «Я красный партизан и имею орден. Мне дали государственную ссуду на обзаведение скотом. По какому праву меня зачислили в кулаки?»
— А с этим как? Я проверил: кулачина по всей форме!
Мельник, крупорушечник, каждый год — сезонные батраки! Вы его тут подкармливали... И вообще — переронеденец! Я с ним лично говорил. Прямая сволочь! А кто виноват? Мы виноваты!
— Не мы, а правоуклонисты! Косыхи всякие! Еще и еще поговорить! Попытаться убедить, чтобы выполнил твердое задание и все хозяйство сдал в колхоз.
— А если — бесполезно?
— Лишить избирательных прав. После лишения отобрать орден по суду.
— Вероятно, так и сделаем...
Большие восьмигранные часы с французской надписью на циферблате «Ле руа. Пари» бьют четыре раза. Глаза мои слипаются. Я забираю стопку писем и встаю.
— Хоть на бюро ставь — больше не могу! Которая ночь!
— Хлипкий вы народ. Распустились в деревне! — тихонько смеется Лыков.— Иди сюда: смотри.
Он открывает дверь в соседнюю комнату, стараясь не скрипеть.
В комнате разостланы несколько тулупов и вповалку спят какие-то люди.
— Рукавишников,— шепчет Лыков,— Афиногенов, Моторин... Я им дал два часа тридцать минут. А домой не пустил... Знаешь что? Давай-ка и ты... приляг здесь, а? Как в подвахте или в караульном помещении… Не хочешь? Слабак!
Потом, притворив дверь и перейдя в свой кабинет, говорит уже громко:
— Время-то какое, следователь! В сто тысяч лет один раз такое время бывает! Вот пройдут годы, и будущие парткомы, будущие коммунисты люди большой образованности и душевности — зачтут нам эти ночи во славу и бессмертие!
В его словах нет патетики. Он угрюмо смотрит в черный прямоугольник окна... С окон сняты занавески и шторы. Лыков распорядился. Не любит. Уважает, чтобы побольше солнца, воздуха.
— Значит, идешь к себе?
И безразличным тоном бросает вслед:
— Ровно в восемь — бюро...
По темному двору райкома шагает милиционер с винтовкой наперевес.
И у дома райисполкома — милиционер с винтовкои наперевес.
А на крыльце РАО сидит сам Шаркунов.
— Не спится, Василий?
— Кой черт не спится?! Спать хочу как из ружья. Вот и вышел проветриться... Сейчас должен участковый из Тихоновки подъехать.
Мой стол тоже завален корреспонденцией. Игорь спит на полу камеры в роскошной позе гоголевского запорожца. Смит-вессон вынут из кобуры и засунут под пояс гимнастерки. Подходи и бери. Я подошел и взял.
Игорь вскочил ошалело.
— М-ма...
— Маму?
— Да нет! — конфузится мой секретарь.— Будто я… будто вы... на охоте и я...
— Пойди к колодцу и умойся... На, спрячь свою пушку.
Вся корреспонденция заботливо отсортирована Игорем.
Что ж, и здесь начнем с жалоб.
«...Вы — народный следователь и блюститель закона. Прошу вас разъяснить:
