Если ты никому не нужен... - Петр Искренов
— Я пришел, чтобы отомстить, — неожиданно оскалил зубы Франт, чем окончательно разбудил меня.
— За что? — жестом я пригласил его подсесть ближе.
— Надеюсь, ты помнишь моего коллегу… того, чью вину я принял на себя?
— Смутно, — ответил я, — но все-таки помню.
— Тебе известно, сколько времени я ждал, чтобы он раскаялся, чтоб совесть его заговорила… Он знал, каково в тюрьме, знал, как я мучаюсь без вины, а молчал. Не предполагал я, что он окажется таким подлецом.
— В жизни и такое случается! — вздохнул я. — Не все благородные…
— Не знаю, — поспешно перебил меня Франт. — у меня весов нет для таких дел. Но я был убежден, что рано или поздно он сознается. Иногда я так смотрел на него, что он краснел, терялся и словно обещал: «Вот сейчас пойду и скажу правду». И не шел… А мог бы, это ничего не стоило бы ему… Особенно потом, когда нас уже выпустили из тюрьмы. А сейчас, через столько лет… Дабы люди не смотрели на меня искоса… Знаешь, что он мне сказал недавно? «Не за что тебе на меня сердиться! Что прошло, то прошло».
— Страшно, — согласился я и подумал о себе: «Сколько лет я отдал моей проклятой службе. Ни спал, ни ел по-человечески, обреченный лишь на кофе, сигареты и сильный охотничий инстинкт, — по следу, только по следу! — не успевал даже для ребенка выкроить время, ни для чего другого, брился по утрам и не видел себя в зеркале. А сейчас, когда на меня обрушилось несчастье, все только пожимают плечами и вздыхают: «Что прошло, то прошло!». Да, сам виноват во всем…
— Правда, страшновато, — признался Франт, — меня даже знобит. Поэтому и пришел к тебе. Отомстить.
— А я какое имею к нему отношение? — посмотрел я прямо ему в глаза.
— Ты — никакого, однако человек, которого ты ищешь…
— Этот? — я быстро достал фотографию.
— Да, этот…
— Правда? — подскочил я на скамейке.
— Они, как две капли воды, похожи друг на друга по своей мерзости и подлости.
— Ну, хорошо! — вздохнул я и приготовился слушать.
Я был уверен, что Франт пришел исповедаться, вылить горечь из своей души. «Мне-то что до ваших исповедей?» — подумал я и безнадежность еще сильнее придавила меня.
— Его за деньги убили, да? — спросил Франт.
— Нет, не думаю, — пробормотал я. — Скорее всего какая-то любовная история…
— За деньги, — покачал головой Франт. — Запомни это.
— Уж больно ты уверен в этом, — сказал я.
— Уверен, — заупрямился он. — Послушай меня, пожалуйста…
И он стал рассказывать. Молодой мужчина, личность которого мы так долго устанавливали, формально относился к ханыгам. Никто не знал, откуда он появился, был молчаливым, замкнутым, недружелюбным. Не садился за стол с компанией, ни о чем никого не просил. Другой на его месте не задержался бы, но этот… Зимой и летом в одной и той же джинсовой одежонке, всегда настороженный, будто знобило, всегда со впалым от голода животом он стоял на краю стоянки, на самом краешке, словно говорил ханыгам: «С вами я и не с вами!» — и ждал. Очень редко ему удавалось найти работу. Ханыги жалели его.
— Он кровельщиком был, правда? — спросил я.
— Да, — Франт удивленно посмотрел на меня, — этим ребятам в нашей среде совсем не везет. Обычно люди нанимаются на работу на стройке от фундамента до крыши.
— Как его звали?
— Жоро, — мой собеседник странно ухмыльнулся. — Жоронька… Попался бы сейчас моим ребятам на глаза, они бы ему мозги-то выпустили.
— Правда? — наклонился я к Франту. Уснувший под липкими слоями усталости, мой инстинкт пробуждался, подсказывал, что из этой истории что-нибудь вылезет. — За что его так сильно ненавидели?
— Все мы жалели его. Он будто бы вел себя корректно: никогда не вмешивался в наши дела, не сбивал цену. Выходит, что вся эта корректность — только часть его подлой затеи.
Франт опять закурил. Слова его звучали приглушенно, самые обыденные слова, но из них выплывало лицо Жоро, молодого мужчины с неустановленной личностью. Он выпрямился, пошел, слова, как придорожные фонари, освещали его с самых неожиданных сторон.
Когда нашего Жоро нанимал на работу какой-нибудь богатый хозяин, они договаривались, что он за полцены крышу сделает. И Жоро работал на совесть, не отвлекался от дела, а когда начинал подходить к верхней части, неожиданно летел вниз по самому крутому скату — будто подскользнулся! — кувыркался, царапался отчаянно, как кошка, кричал: «Ой, мамочка-а-а-а! Убиваюсь!» Хозяин закрывал глаза от ужаса. Вдруг наш знакомый вис на самом краю, казалось, только пальцем зацепился, женщины визжали истерически о помощи и закрывали глаза, чтобы не смотреть на его ужасный конец. А Жоро, будто с трудом, еле-еле подымался на руках, выползал на скат и медленно спускался на землю живой и невредимый. Все смотрели на него, не верили своим глазам, тряслись — господи, что могло случиться! — а Жоро только вздыхал, курил и молчал. «Ни за что я больше не поднимусь! Из-за твоих прогнивших бревен (или из-за твоего пологого ската), — причину он какую-нибудь придумывал, — я в отбивную чуть не превратился». Хозяин плевался, приходя медленно в себя, окидывал взором незавершенную крышу и вздыхал: «А если дождь пойдет!» — ведь богатые и боятся больше всех и начинал к нему подлизываться, совал деньги по карманам, просил, чтоб доделал крышу, а он — нет, собирает манатки, будто уходит совсем. И в этот момент говорит: «Ладно, бедный я человек, горемыка, сжалюсь над тобой, однако заплатишь мне…» — и в три-четыре раза поднимал цену. Зажиточный хозяин кусал пальцы, голова у него шла кругом: надеялся, что обойдется ему крыша дешево, а вот теперь… А что ему делать, не нанимать же другого мастера, в конце концов соглашался и платил нужную сумму. Вот так, — заключил Франт, — Жоро такие бабки загребал и прятал, какие нам и не снились, а мы жалели его. Представляешь? Иногда даже хотелось хоть «пятерку» ему дать, чтобы не голодал.
— Не понимаю, — сказал я. — Ты говоришь, что он не вмешивался в ваши дела, не сбивал цену, каким образом тогда ему удавалось договариваться работать за гроши?
— Выходит, не замечали ничего. Я же говорю, что сначала мы на него вообще внимания не обращали. Но для бедных людей он всегда работал за полцены. «Не возьму больше, — говорил он им, — но грех вам, если не похвалите меня…» И они хвалили его налево и направо. Это было их плата, а его имя приобретало популярность.
— И вы опять ничего не замечали?
— Нет, уже замечали. Нам все туже приходилось:
