Ночи синего ужаса - Эрик Фуасье
– Все это подтверждает, что Шантурне стал жертвой похищения, – заключил Валантен, когда Видок закончил рассказ. – Но если его смерть и убийство троих простых парижан, чьи трупы после смерти искалечили, безо всякого сомнения связаны между собой, почему же тогда на этот раз мы не нашли ни смертельной раны, ни следов ампутации какого-либо органа? Признаться, дело кажется мне все более запутанным.
Видок досадливо нахмурился и потеребил в ухе золотое колечко-серьгу.
– Погодите, это еще не все! Возможно, дело даже запутаннее, чем вам кажется. Со вчерашнего дня коллеги не могут найти еще двоих членов Академии наук и Санитарного комитета. Я узнал об этом как раз перед вашим приходом. Определенно та же история, что и с Шантурне. Два человека попросту исчезли без следа!
Глава 19. Расправа
Знакомый запах ударил в ноздри, едва Валантен вышел за порог своего дома. Резкий запах, неприятный. Он сразу напомнил инспектору о химических опытах, которые тот в юности проводил под руководством профессора Пеллетье. Уже тогда этот запах вызывал у него отвращение. Агрессивный, удушливый. Хлорка. Ночью ее рассыпали на дорогах в целях дезинфекции. Впрочем, не только поэтому нынче утром в городе царила странная атмосфера. Улицы почти опустели, магазины стояли закрытые. Редкие прохожие, в основном в траурных одеждах, ускоряли шаг, прикрывая платком рот и нос. У входов во многие жилые дома стояли гробы, а иногда на шаткие, скрипучие повозки, казавшиеся призрачными в рассветной дымке, грузили покойников, попросту завернутых в белые саваны.
Адрес, полученный от доверенного шпика, привел инспектора на остров Сите. Лабиринт узких вонючих закоулков между Дворцом правосудия и собором Парижской Богоматери был самым гнусным районом Парижа. Фасады средневековых домов нависали над дорогами, заслоняя солнце, жирные крысы размером с котят при его приближении ныряли в подъезды или в подвальные окна, откуда воняло, как из выгребных ям. Бледного света еще не погашенных фонарей едва хватало, чтобы не запачкать ноги по колено, провалившись в какую-нибудь особенно глубокую, заполненную черной жижей яму посреди грязной мостовой.
Валантен отыскал закрытую слесарную мастерскую в двух шагах от улицы Жюиври. Если шпик не ошибся, человек, которого он ищет, должен жить именно в этом доме, в захудалой меблирашке над мастерской. Инспектор, запрокинув голову, взглянул на окна второго этажа и удовлетворенно усмехнулся: за решетчатой рамой, в которой многие стекла были разбиты и заменены картонками, угадывался тусклый свет. Стало быть, зловредный зверюга у себя в логове…
Не зря Валантен донимал Аглаэ расспросами – вчера она в конце концов рассказала, откуда взялся синяк у нее на скуле. Потом, правда, взяла с инспектора обещание, что он не станет вмешиваться и позволит ей самой уладить проблему с возникшим из небытия отцом. Она так настаивала, что Валантен вынужден был дать честное слово, прекрасно зная при этом, что не сможет его сдержать. Ибо ледяная ярость охватила молодого человека в тот самый момент, когда он вообразил себе разыгравшуюся в квартире Аглаэ сцену. Представил, как пьяная скотина избивает его возлюбленную. И это видение напомнило ему о том смертном ужасе, который он испытал в гостинице на окраине деревни Пантен, когда понял, что Тафик караулит не в той комнате и Аглаэ находится наедине с сумасшедшим убийцей. Нельзя было допустить, чтобы история повторялась бесконечно. А ведь, по сути, речь шла именно об этом. Гран-Жезю[78], Викарий, Родольф де Куртий, папаша Марсо… Лица менялись, но продолжалась та же битва, без перерыва и, может статься, без конца. Это была непрестанная борьба со злом, обрекавшая его, Валантена, на вечную погоню за хищниками нашего жестокого и беспощадного мира, за монстрами, которые не могли оставить в покое невинных агнцев.
Валантен подтянул перчатки из мягкого шевро[79] и убедился, что механизм, выщелкивающий лезвие трости-шпаги работает исправно. Затем он решительным шагом, с лицом сумрачным, как небо перед грозой, ступил в темную прихожую мастерской, откуда расшатанная лестница вела на жилой этаж.
– Вы кто такой? Чего надо?
Валантен громко колотил в дверь, но папаша Марсо открыл не сразу. Взъерошенный, с налитыми кровью глазами, он еще не до конца проснулся, и от него страшно разило перегаром дрянного вина и гнилыми зубами.
– Я говорю с месье Марсо, так или нет? – Валантен демонстративно поставил ногу на порог у косяка – на случай если пьянчуге вздумается захлопнуть дверь у него перед носом.
Отец Аглаэ с недоумением поскреб щеку, на которой отросшая щетина не скрывала уродливые шрамы от перенесенной когда-то оспы. И вдруг в его затуманенных глазах мелькнула искра понимания – он узнал этого блондинчика с лицом Адониса, разодетого, как вельможа.
– Ах ты ж сучий потрох! – тотчас вызверился Марсо. – Я тебя знаю! Ты же хахаль малышки Аглаэ. Че приперся?
Не потрудившись ответить, Валантен резко отбросил его вглубь комнаты хорошим тумаком, вошел и захлопнул за собой дверь. Затем он быстро осмотрелся на предмет каких-нибудь опасных сюрпризов, но в каморке не было никого, кроме них двоих. Там царил неописуемый беспорядок – кровать разобрана, одеяло сомнительной свежести скомкано, одежда валяется на полу и на предметах мебели, везде разбросаны остатки еды, пустые бутылки… И грязь повсюду.
Оправившись от неожиданности и слегка протрезвев, папаша Марсо набычился и заиграл мускулами бывшего мясника. Рот его скривился в угрожающей гримасе.
– Что, дуреха Аглаэ насморкалась тебе в жилетку, а, сопляк расфуфыренный? – прорычал он. – Я думал, моя кровиночка поумнее! Чего она себе вообразила?
Что смазливый фертик вроде тебя сможет меня запугать? Я те морду-то сейчас подправлю на свой вкус, да так, что тебя потом даже та грязная сука, которая тобой до ветру сходила, не узнает!
Валантен прищурился; его глаза сменили цвет с зеленого на серо-стальной.
– А мне-то казалось, что вы только женщин бить умеете, – проговорил он. – Иногда до смерти. Как мать Аглаэ, к примеру. Ибо сдается мне, что именно от ваших побоев она и умерла.
– Это все, что ты можешь мне предъявить, мелюзга? Решил обвинить меня в убийстве, чтобы я от страха разнюнился? Обломись, мне от твоих предъяв ни жарко ни холодно! И вот что я тебе скажу: ты только что
