Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев

Скорей, скорей к церкви!

Но меня уже опередили.

На почтительном расстоянии от звонарни стояла груп­па сельчан. Перешептывались, смотрели ввысь, словно стараясь увидеть небесного посланца, пробудившего к жизни древний колокол.

— Слышали? — подошел ко мне милиционер и кивнул в сторону крестьян.— Они уже давно собрались. Вроде знали, что звук будет...

— Товарищ Прибыльцов! Разыщите приставную лест­ницу и тащите сюда!

Пол звонарни под колоколами был покрыт ровным ковриком свежевыпавшего снега... Стараясь не потрево­жить белый пушок, я стал обходить площадку, не сводя глаз со снега, налипшего на «древнее творение».

Наконец-то!

Вот она осыпь снега на колоколе и пятнышки чисто­го металла! Конечно, следы ударов! Значит, кто-то чем-то откуда-то бросался? Только так! Откуда? «Угол падения равен...», впрочем, сейчас это не имеет значения... Что же могло быть? Неужели? Но ведь тогда грохот выстрелов, визг рикошетов? А быть может, медь — насквозь? Но, нет, ничего подобного!.. На белой пелене — кучки снега...

К черту рукавицы, к черту перчатки...

Осторожно, осторожно! В полу щели...

Стоп! Есть! А ну, еще тут попробуем аккуратненько порыться. И тут есть!

Я снял шапку и подставил воздуху лицо, намокшие от пота волосы на лбу... Перевел дух...

Как я мог забыть о существовании этого нелепого, непригодного к бою, оружия?

Оружие это особое: прицельный выстрел на двести пятьдесят шагов гарантирован. Не только по огромному колоколу, но, если глаза хорошие, то и в человеческую го­лову! А, главное: если не на воздухе стрелять, из форточ­ки — абсолютно бесшумно!

— Прибыльцов! Брось лестницу: не нужна. Лезь сюда!

Скрипят ступеньки.

На моей ладони три грибовидных крохотных кусочка сплющенного свинца.

У Прибыльцова глаза круглеют...

— Малопулька!!!

— Так точно! Здорово, а? И не слышно и не видно.

— А почему рикошетов не было?

— Огромный вес колокола и его висячее состояние поглощали ничтожный вес пульки. Понимаешь? Началь­ная скорость пули у малокалиберной винтовки очень ма­ла... Впрочем, это я тебе объясню, когда поедем домой… И еще потому, что пули выпускались под прямым углом. Отсюда и грибовидное плющение. Свинец-то много мягче, чем этот медно-серебряный сплав! Разбираешься?

— Вроде...

— Под прямым углом... под прямым углом... Теперь поищем, товарищ старший милиционер, этот прямой угол... Поищем, поищем... Так... Церковь не совпадает. Скольжение получается... Тут обязательно были бы рикошеты... Значит... Значит: вот тот двухэтажный дом, на отлете от улицы, и спереди него и сзади — пустошь. Да, если мысленно протянуть линию... Ты не знаешь, чей этот дом?

— Так это ж читальня здешняя... Не жилой он, дом этот. Хозяина прошлый год, осенью, фуганули. Там, ка­жись, избач нынче живет...

— Избач, говоришь? Это хорошо, что избач. Это, брат, просто замечательно, что избач! Пойдем-ка, товарищ ми­лиционер, знакомиться с избачом.

Парень лет двадцати, с лицом, на котором словно на­ всегда застыло выражение недоумения. Толстогубый, с по­луоткрытым ртом и крупными веснушками на переносье. Таких крестьянских парней рисовали передвижники.

— Неважно у тебя, товарищ Федя Поливанов, в чи­тальне. Грязно, запущено... Газеты не подшиты, шкафы с книгами в пыли. А главное, холодно! Кто ж сюда чи­тать пойдет?

— Это вы еще не все перечислили,— Поливанов, при­храмывая, подал мне стул и вздохнул с горечью.— Вто­рых рам нет. Порастащили, когда раскулачивали Безменова. Хозяина этого дома. В печах дымоходы обвали­лись... половицы прогнили. Венцы подводить нужно… Я говорил, говорил... Да разве сейчас до этого?!

— Почему же не до этого?

Парень ответил газетно:

— Сейчас — главный удар по кулаку! Вот справимся с коллективизацией, тогда уж всурьез — за книгу. А сей­час... война!

— Через край берешь, Федя Поливанов. Через край… Комсомолец?

— Конечно! Я в детдоме воспитывался.

— Как ты смотришь на эту историю с колокольным звоном?

— Да что ж я? Тут и поумнее меня ничего сообра­зить не могут... Вот разве вы что-нибудь выясните или Виктор Павлыч. Только он не интересуется.

— А ты знаешь Дьяконова?

— Господи! Он же меня в детдом определял... Еще в двадцать втором году... Мы оба с Алтая...

— Ага! Вот что, Федя. Покажи-ка, где ты живешь. Хочу посмотреть твое житье-бытье.

— Пожалуйста. Только не прибрано у меня... Сюда, по этой лестнице. Темновато. Не оступитесь...

Комната избача была светлой и просторной. Стояла убогая мебель: стол, заваленный книгамй, топчан с то­щим матрацем и с подушкой без наволочки... Одеяло за­менял тулуп...

Тоже — холодно, грязно, неуютно...

Солнечный свет, падающий сквозь пыльные стекла двух больших окон, не скрашивает, а подчеркивает запу­щенность.