Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз

– Уф, измокла, – пожаловалась пассажирка. – А ты кто таков?

Он представился и ждал, что она ответит учтивостью.

– Ах! Да я же слыхала про тебя, слыхала! Приходи на Купалу, девки распоются – лепота!

Флоренций озадаченно примолк, обещать попусту не хотелось, а отказывать не подбиралось деликатных слов. Он решил увести разговор привычной, протоптанной этикетом дорожкой.

– Как вас величать, сударыня?

– Нежданой. Мы из мещан, батюшка служит в конторе у Коростылевых. Токмо я с мамкой живу наособицу. Мы по травам. Все лето собираем, потом сушим, зимой продаем. Ежли тебе надо, то завсегда рады.

– Какое у вас красивое имя! Оные цветы тоже матушке несете? Они для пользы тела или для бодрости?

– Нет. – Она смутилась. – Это для меня самой. Больно красивые. К тому же по ночам цветут. А для мамки я набрала дождевого корня, затем и пустилась в мокроту. – Неждана показала прицепленный к поясу холщовый мешочек, в нем перекатывалось что-то тяжеленькое, наподобие молодых клубеньков.

Раскисшая дорога неторопливо пролилась мимо ельника и увела к реке. Разговор не складывался, к тому же Флоренций боялся, что его снова позовут на Купалу и тогда уж придется обещать. Неждана выложила на колени свой букет, принялась его перебирать, укладывать стебли по росту и густоте. Цветы ей попались удивительные – ровненько откалиброванные и насыщенные, будто вдосталь напившиеся. Фиолетовый сиял бархатно, а белый – глянцево, вместе получался не простенький луговой ансамбль, а такой, что и изощренный садовник не постыдится поставить в барскую вазу. Не зная, о чем повести беседу, художник принялся уговаривать и без того покладистую лошадку, они проследовали мимо хутора с соломенными крышами, взобрались на холм и увидели Малаховку. Снова начал накрапывать дождик.

– Вот и добираемся уже, – сказал Флоренций, поправляя откидной верх брички.

– И то славно, подсобил. Ну так как? Придешь на Купалу?

Эх, какая все-таки бестактная эта попутчица!.. Тут же вспомнилось, что давеча Ерофей назвал ее шалабудой.

– Нет, не приду. Недосуг, – без лишних экивоков заявил он.

– А чего так? – Неждана огорчилась. – Что за кабала?

– Я взялся за заказ. Буду ваять.

– У-у-у, – повыла она то ли одобрительно, то ли осуждающе.

Он не нашелся с ответом, потому они преодолели остатний кусочек пути в молчании. Не доезжая до корчмы, Неждана тронула его за рукав:

– Хочешь, оставлю тебе плакун-цвет?

– Что? Н-нет, не хочу, благодарствую.

– Ну, о ту пору я пошла. Стопори.

Бричка послушно остановилась, пассажирка накинула на промокший платок край своего покрывала и спрыгнула наземь. Он не стал смотреть, в какие ворота она постучится. Спас от дождя, подвез, сделал доброе дело – и ладно. До Трубежа оставалось всего ничего, и он проследовал без приключений.

В приемной Саввы Моисеича на этот раз собрались посетители – мужик с обрезанными пальцами, одноногий инвалид и раздутая водянкой баба. Флоренций с запозданием догадался, что в непогоду простой люд не усердствует в полях и от безделья ринется решать прочие насущности, наподобие медицинских. Он спросил чистенького монашка, за кем держаться, и присел в уголке на худую лавочку. По всей вероятности, с набросками сегодня ничего не выйдет, зря только мучил в дороге старый ранец.

Из дальней палаты – не той, где в прошлый визит Добровольский осматривал его ожоги, а следующей по коридору, – вышла очаровательная девчушка лет семи-восьми, она зажала что-то в кулаке, надулась, но не плакала. За ней плыла полная молодая луна, желтая и пучеглазая. Наверное, мать.

– Дай вам Бог здоровьица, доктор, – пропела луна. – Вот ведь замолчала зраз. А то всю ночь дрыхнуть не давала.

– Полоскайте-с соляным раствором, – раздался из открытой двери голос Саввы Моисеича.

Монашек показал подбородком на инвалида:

– Пожалуйте к доктору. Заразы опасаться вам не следует, у девочки просто болел зубик. Можете прямо заходить.

Инвалид заковылял, отстукивая костылем бравый марш. Хлопнула дверь, тяжело вздохнула баба. Ни с ней, ни с мужиком разговоры не налаживались, Флоренций закрыл глаза, после дождливой прогулки тишина и чистота в докторской приемной действовали успокаивающе.

Он незаметно и против воли задремал, а проснулся от бодрого перестука костыля. Бабы рядом уже не было, ее стоны раздавались из открытой двери, а инвалид уверенно спускался с крыльца в размокшую грязь. От недолгого сна в этой чистенькой приемной Флоренций словно и сам стал чистым, послебанным. Раненый мужик тоже кемарил, новых посетителей не прибывало. Хлопнула одна из дальних дверей, в приемную вышел Савва Моисеич с усталым пожухлым лицом.

– А! Господин Листратов! Как поживают-с ваши обожженности?

– Благодарю покорно. Все в лучшем виде. Здоров. Полностью здоров.

На Добровольском висела длинная белая рубаха с завязками на спине. Из-под нее торчал ярко-голубой, неуместно нарядный галстук. Узел складывался, как в прошлый раз, справа, с искусной петелькой для свободного конца. Издали он напоминал нашейную подушечку, что надевали скрипачи. На волнистых волосах сидела аккуратная белейшая шапочка, из-за нее удлинился и заострился нос, зато выступили на авансцену прекрасные выпуклые очи. Да, облик Саввы Моисеича все так же пленял.

Доктор приблизился к Флоренцию, повелел закатать рукав. Состояние кожи его удовлетворило, по крайней мере, взгляд сделался мягче.

– Что ж, рад, что мои старания принесли вам исцеление-с. Я, собственно говоря, и не сомневался. А что по мокроте прикатили-с? Еще какие-либо жалобы имеете-с?

– Ни единой. Я… я просто поблагодарить. – Флоренций против воли покраснел. – И хотел выпросить вашего позволения сделать несколько набросков. Я ведь уже имел честь представиться? Я художник, ваятель. Пребываю в вечном поиске новых лиц. А ваше лицо – то самое. Редко удается встретить подобное.

– Что? Нарисовать меня?! Ха-ха-ха! – Доктор от души расхохотался, прикорнувший у дальнего окна мужик дернулся, выпрямился и ошалело захлопал глазами. – Да уж, не ожидал-с. Отчего же вы в первый раз не сказали?

– У меня… у меня руки были обожжены. Я не мог справляться.

– Ах да! Но отчего-с именно я? Чем я приглянулся?

– Вы замечательно… замечательно непохожи… в вас есть свобода. – Флоренций не находил верных слов, чтобы уговаривать без лишней лести, оттого косноязычил.

– Эх! А я-то понадеялся, что вы назовете меня красавцем! – Добровольский лукаво подмигнул. – Но вот что, милейший мой Флоренций Аникеич. Я нынче-с занят, сами изволите видеть – вереница пациентов. Пожалуй, мне следует подумать, прежде-с чем давать согласие. И все же не могу удержаться, чтобы не спросить: отчего вы не рисуете-с крестьян? Вот где настоящий колорит! Я бы на вашем месте избирал