Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз

– Я очень даже тяготею зарисовывать простонародье. Моя опекунша госпожа Донцова пеняет на оное, дескать, мешаю трудиться. Однако вряд ли мне выдастся случай изваять ткача или плотника. Люди подобных ремесел заказов, знаете ли, не делают. Нет резона набивать на них руку. Оттого прошу дозволения у вас.

– Интересно-с, да-а-а… Однако предварительно все же позвольте вам отказать. Пока не имею-с времени, и мне надлежит еще хорошенько взвесить резоны-с. У меня, как вы заметили, на всякий предмет имеется собственная система взглядов. Искусство же пока ни в одну систему не встроено-с, потому я в замешательстве.

– Не смею настаивать, – пробормотал разочарованный Флоренций. Он успел пожалеть, что не придумал по дороге какую-нибудь болячку: тогда лекарь провел бы его в комнату, а так приходилось беседовать возле двери. Декорации не способствовали велеречивостям.

– Это все? – спросил Савва Моисеич, видя, что пациент не спешит раскланиваться.

– Еще один маленький вопросец. Скажите, отчего вы намедни утаили, что покойный господин Обуховский обращался к вам и вы вынесли ему страшный приговор?

Добровольский застыл ледяной статуей, взгляд помертвел, рот скривился. Теперь он более напоминал не красавца графа Альмавиву из «Севильского цирюльника», а Мефистофеля из «Фауста». Это длилось не более полминуты, вскоре доктор заговорил и снова выглядел уверенным в себе, умным и усталым.

– Приговор-с? Я ведь просто поставил диагноз. Увы, неутешительный-с.

– Вы не могли ошибиться?

– Ошибиться может всякий-с, и я уже имел честь докладывать вам о своей роковой ошибке-с. Однако изначально я был сослан в Крым, там имел опыт сношения с лепрой-с. Так что… Однако я не мог предположить, какое страшное решение примет этот молодой господин. Для подобного не имелось предтечи-с.

– Как же не имелось? Если лепра неизлечима и оного все одно ждала мучительная смерть?

– Ах, сударь! В мире великое множество-с неизлечимых болезней! Если бы только знали-с! Впрочем, лучше вам не знать.

– Но лепра помимо неизлечимости еще и прилипчива. Он хотел оберечь близких.

– Он хотел избегнуть обидной жалости-с и обвинений, паче кто-нибудь все же заразится. А жить можно-с и в лепрозориях, поверьте, многие там живут довольно-таки долго.

– Не берусь спорить, не сведущ, – отступил Листратов. – Однако, господин доктор, мой вопрос заключался в ином: отчего вы скрыли от меня сей факт во время прошлой встречи?

– Скрыл?.. Да, скрыл. А с какой стати мне откровенничать? Вам знакомо такое выражение-с, как врачебная тайна? Я и про ваши ожоги никому не докладываю-с. У нас, медиков, так не принято.

– Прошу простить меня и покорно благодарю за подробный экскурс. Если все-таки надумаете позировать для моих набросков, буду чрезвычайно признателен. На сем позвольте откланяться. – Флоренций с излишней манерностью поклонился и без нужды добавил: – Вас стерегут пациенты.

Он вышел на улицу совсем без настроения. За сегодня удалось немногое: разочароваться в докторе и настроить его против себя, измазаться в грязи, потерять рабочий день. Впрочем, день и так был обречен непогодой, потому что в непросушенной мастерской нынешняя сырость родит одни простуды, но никак не замечательные идеи. Бричка дожидалась его совсем вымокшая и неопрятная, соскучившаяся лошадь перебирала копытами. Предстояло возвращаться в Полынное и лениться там за нескончаемыми блинами. Он прикинул, что таковыми и будут многие последующие годы. За данным Зизи обещанием блестящий Санкт-Петербург отодвинулся подалее благословенной музами Тосканы, утоп в туманах. Ну и пусть там не мнилось успеха и достатка, зато он не погряз бы в скуке. Такие мысли приходили ежедневно с того разговора в саду…

Экипаж отъехал от крыльца доктора Добровольского, повернул к трактиру, выбрался на параллельную улочку и неспешно покинул Трубеж. Думы заслонили наружность, художник не заметил, капало ли сверху, сильно или вполдуши. Сосны с обеих сторон темнели недружественным войском, за оврагом стучал топор, посреди расквашенной колеи лежала оброненная шапка-грешевник. Вот уже показалась Малаховка, вместе с ее первыми дворами распогодилось. Флоренций медленно правил, откинув верх, глазел по сторонам, сам над собой насмехался: мечтал бродить по столичным прошпектам, а теперь любуется Малаховкой! Село разрослось, по всему видно – сытое. Крашеные ставни по большей части закрылись от дождя, спасали накопленное загодя тепло. Многих домов Флоренций не припоминал, они стояли на высоких цоколях и чванливо задирали коньки крыш повыше старых. Перед церковными воротами пестрели уже не три прежние лавки, а целый ряд. Скоро вырастет собственная ярмарка. За очередным поворотом открылась площадь, на ней за просторным двором белела новенькая цирюльня. Прежнюю он помнил – она ютилась в жалкой избенке, – а теперешняя могла соперничать и с городскими. Вот как. На добротном крыльце стоял высокий молодец в алой куртке, зазывал. Кстати вспомнилось, что на голове сотворенное стараниями Акулинки птичье гнездо. Надо бы поправить фасон. Идея показалась мудрой, да и молодец улыбался очень уж добросердечно. Лошадь остановилась, откидной верх предусмотрительно запахнулся и даже застегнулся, опасаясь нового дождя. Листратов пошел заниматься куафюрой и запретил себе думать о несостоявшемся в его жизни Санкт-Петербурге.

Внутрь его провел алый кафтан, цирюльничали двое – медноволосый великан и доходяга. У первого в кресле сидела знакомая голова – белокурая и прекрасная, как у Бовы Королевича. К доходяге не хотелось, но не оставалось выбора. Флоренций поделился с брадобреем своими напастями, пожаловался на Акулинку и умостился под холщовой простыней. Пока он шептался о куафюре, успел вспомнить, где видел смазливого соседа – в приемной доктора во время прошлого посещения. Представляться тот не стал, Листратов тоже. Видимо, здесь царил свой этикет. Пока цирюльник орудовал ножницами, ваятель предпочел держать глаза и рот замкнутыми, а когда посмотрел на белый свет, то первое же видение озадачило, если не выразиться сильнее. На подоконнике стояла бежевая господская шляпа, ее опоясывала шелковая лента, под лентой сверкали два чудесных левкоя – белоснежный глянцевый и густо-фиолетовый бархатный. Ошибки быть не могло – это те самые, коим он дивился в руках Нежданы. Как же мог не заметить допрежь? А просто – сначала между клиентом и окном могучий цирюльник выписывал крендели, а теперь отошел. Флоренций еще немного попялился на цветы, они порождали любопытство. В эту минуту Бова Королевич поднялся с места, расплатился, взял расчудесную шляпу и проследовал к выходу. Его снова провожал алый кафтан, едва не придерживал под локоток.

– Изволите сидеть и не вертеться, сударик мой, – недовольно прокаркал доходяга.

Оказывается, провожая взглядом шляпу с примечательным букетиком, Листратов без дозволения привстал с места и чересчур рьяно водил головой.

Визит в цирюльню закончился полным удовлетворением: обгрызенная Акулинкой голова приобрела благовидность и свежесть. Бороду с усами он сбрил и нимало