Отсроченный платёж - Макс Александрович Гаврилов

– Отличное, пап! – При мысли о Джулии внутри приятно потеплело.

– Сынок, ну расскажи о ней! – Сантино откинулся на спинку стула. – Чем же моего закоренелого холостяка взяла эта женщина?

Валетти рассмеялся.

– Ну ты же знаешь мою историю. Я хочу, чтобы как у вас с мамой. Чтобы любовь, чтобы и в горе и в радости, чтобы…

– Ну можешь не продолжать, песня знакомая, – улыбнулся отец. – Чем она занимается?

– Работает у меня. Она дизайнер, причём очень хороший. Родилась в Бельгии, очень образована, знает несколько языков. – Он сделал паузу. – Ещё она очень красивая, ей тридцать восемь и у неё… нет родителей.

Отец пристально посмотрел на него, сделал глоток вина и поставил бокал на стол.

– Дай-ка я угадаю, сынок… – он прищурил глаза, – ты знаешь о ней многое, но не всё, и тебя как человека, привыкшего всё держать под контролем, это… мягко говоря беспокоит? – Сантино усмехнулся.

– Ты знаешь, пап… – начал было Луиджи, но осёкся. – Я как раз долго думал, как назвать то, что я чувствую, но ты попал прямо в точку. Именно беспокоит. Со мной такое впервые, я хочу всё время проводить с ней, хочу разговаривать, делать ей подарки, совершать глупости наконец! Скажу больше, я очень хочу от неё детей!

– Даже вот так? – поднял брови Сантино. – Не долго же ты собирался, сынок! Тебе всего пятьдесят лет! – он снова весело рассмеялся.

– Пятьдесят три.

– Ты меня извини, Лу, но я не понимаю твоих сомнений.

– Да их и нет! Я не сомневаюсь в своём выборе, просто меня беспокоит, что я совсем ничего не знаю о ней! Мне кажется, с одной стороны, я знаю о ней всё, но если вдуматься, – ничего. Каждый раз, когда разговор хотя бы вскользь касается её прошлого, она тут же переключает его на другую тему. И знаешь, я все время боюсь её обидеть своими вопросами.

Сантино молчал и, казалось, думал о чём-то своём. Затем он встал, подошёл к окну и так же молча стал вглядываться куда-то вдаль. Затем он тихо произнёс:

– А может, и не нужно тебе ничего знать?

– Что?

– Я говорю, может, и не нужно знать? Все ли мы знаем о себе самих?

– Ты говоришь загадками. Я не понимаю тебя, – Луиджи повернулся к отцу.

– Ну например, ты знаешь, кем был мой отец? – Сантино повернулся и посмотрел сыну прямо в глаза.

– Он был моряком и утонул вместе со своим кораблём, попавшим в шторм. Ты же сам мне рассказывал. Тебе и пяти лет не было и ты его сам не помнишь.

Сантино опять сел напротив, налил себе вина и двумя глотками отпил половину бокала.

– Я родился в тысяча девятьсот тридцать седьмом году в Мюнхене. Моего отца звали Курт фон Труккенброд, наша фамилия происходила из старого прусского рода. Мать, твоя бабушка, была итальянкой. Мария Валетти. Когда в тридцать девятом заполыхала Европа, отец уже был группенфюрером СС, после падения Польши и оккупации Франции наша семья по службе отца переехала в Краков. Отец постоянно был занят, и мама не знала, чем он занимается. Так шли годы. Началась война на Восточном фронте. Ты и сам знаешь, что было дальше. Концентрационные лагеря, еврейские гетто, карательные операции СС…

Сантино допил вино и продолжил:

– В самом конце сорок четвёртого года мы с мамой были вынуждены уехать из Кракова, русские наступали. Мы вернулись в Мюнхен, а в марте бежали из Мюнхена в Милан, к родственникам матери. Отец оставался в окружённом Берлине, но в мае для нацистов всё было кончено. Он был арестован американцами, за военные преступления приговорен трибуналом к расстрелу и расстрелян недалеко от Берлина. Всё это я узнал около пятнадцати лет назад, когда архивы были рассекречены. После сорок пятого года в Европе началась охота на пособников нацистов, и мама решила спрятаться в Больцано, крохотном городке в предгорье Альп.

– Но вы-то при чём? Какое отношение она имела к СС? – Луиджи удивлённо поднял брови.

– Хм… Ты не жил в Европе сорок пятого… Мама не знала, как новые власти отнесутся к нам. Поэтому в восемь лет Альфред фон Труккенброд стал Сантино Валетти.

– Тебя звали Альфред?!

– До семи с половиной лет. Мы поселились здесь, в Больцано. Я окончил школу и выучился на автослесаря, мама работала швеёй на небольшой фабрике. Она умерла, когда мне было двадцать шесть. Туберкулез.

– Почему же ты раньше мне ничего не рассказывал? – спросил шокированный Луиджи.

– Потому что мне было стыдно.

– Стыдно?

– Разумеется. Такими отцами не гордятся. Я много раз видел старые хроники… Все эти ужасы, газовые камеры, массовые зверства… Такое не могли делать люди. И я не хочу иметь с ним ничего общего. И я бы не хотел, чтобы ты имел.

– Так зачем же тогда рассказал? – усмехнулся Лу.

– Чтобы ты понял. Есть вещи, которые лучше не знать. Есть тайны, в которые лучше не быть посвящённым. Если любишь, просто женись и ни о чём не думай. Живи моментом, сынок!

На старый Больцано спускались вечерние сумерки. Электрический свет проливался на мостовую и разбрасывал блики по реке. В голове приятно шумело, и Валетти ощущал какую-то лёгкость. Он был счастлив.

ГЛАВА 20

Шатов сидел в приёмной главного врача клиники уже двадцать минут. Смартфон, как назло, остался в палате, и ему ничего не оставалось делать, как скучать. Час назад позвонил Знаменский и сказал, что его будут ждать к четырём, но часы на стене уже показывали четверть пятого, а в кабинете с табличкой «Валов Олег Борисович, к.м.н.» всё также заседали врачи.

– Простите, а долго ещё ждать? – раздражённо спросил Марк секретаршу.

– Вы простите, пожалуйста, у Олега Борисовича срочный консилиум, он просил подождать. Думаю, ещё минут десять.

Шатов вздохнул. Что ждать? Чувствует он себя нормально, ну бывает, переутомление, смена климата наверное, аклиматизация… Он терпеть не мог больницы. И Стас какой-то странный, вчера хотел сказать что-то важное после игры, а сегодня по телефону ни слова о делах, а голос какой-то загруженный. Что там могло у него стрястись? Марк откинул голову к стене и закрыл глаза. Как же всё-таки хорошо было в отпуске! Не успел он подумать о ласковом итальянском солнце и свежем ветре Адриатики, как дверь кабинета открылась и один за другим вышли четыре человека, трое мужчин и женщина. Шатов вопросительно взглянул на секретаршу.

– Проходите, пожалуйста!

Марк вошёл в кабинет. За столом сидел мужчина средних лет в светло-зелёном хирургическом костюме, достаточно плотный, но не толстый. Взгляд показался Шатову живым, но каким-то уставшим.