Пять строк из прошлого - Анна и Сергей Литвиновы
Лена отказалась прийти под предлогом срочной работы. Зато прибыла мама Антона – она хоть и не была лично знакома с научной руководительницей, но много от сына о ней слышала и заочно уважала.
Отца Антона в Москве не было – он пребывал на Байконуре, и сейчас, с перестройкой, нарушил свою омерту – обет молчания – и рассказал заранее, что готовится очень важный запуск: нашего космического челнока, ответ американскому «шаттлу».
Егорку тоже не взяли на похороны – оставили дома с няней, чтоб не травмировать.
Народ потихоньку рассасывался. С кладбища на поминки добрались немногие. Уехал Пит, Кирилл, Антонова мама.
Самыми растерянными и нескладными выглядели двое: муж Любови – Илья. Он много пил. Как и сожитель покойной Викентий Палыч. Всем подряд, кто хотел слушать и не хотел, рассказывал он одну и ту же историю:
– Простить себе не могу, что я с ней не остался! Хотя как я ей мог помочь? А я проводил тогда с банкета – и к себе на квартиру уехал. Ко мне с утра водопроводчик обещал прийти. Водопроводчик, представляете? И я из-за этого ее в ту ночь и покинул.
Изрядно набравшись на поминках, Антон подвалил к Любе в тот короткий момент, когда она осталась одна: «Скажи! Пожалуйста, скажи! Егор – мой сын?»
Люба сузила глаза. На секунду ему показалось, что она сейчас залепит ему пощечину: «Пошел ты к черту! И чтобы я никогда, никогда, не слышала от тебя подобных вопросов и разговоров! И чтоб вообще тебя не видела! Убирайся!»
Что ему, спрашивается, оставалось делать? Он пожал плечами и вышел из ресторанного зала.
1989
Через полтора месяца, сразу после наступления нового, восемьдесят девятого года, на кафедру назначили нового заведующего. Старики шипели и фырчали: завкафедрой в тридцать семь лет? Не рановато ли? Еще детсадовца назначьте! Не доктор! Не профессор! И опыт преподавания – курам на смех, пара лет!
Однако Антон (и Пит) назначение поддерживали, потому что новым заведующим оказался хорошо им знакомый – начиная со стройотряда семьдесят пятого года – Володя Ульянов. На параллельной кафедре он защитился, стал доцентом. Преподавал, работал начальником курса. Поэтому назначение оказалось чрезвычайно в духе времени: молодой, перспективный, многообещающий, деловой. А какой опыт руководящей работы – в комсомоле, в вузе, в стройотрядах!
Антон гнал от себя эти мысли, считал их недостойным предательством по отношению к Эвелине, столь много для него сделавшей, но в какой-то момент ему стало казаться: да ведь Ульянов получается, как начальник, лучше нее! Быстро, ловко, с шуточками-прибауточками, он за день решал сотню дел – и то, что у Степановой методично скрипело, вылеживалось, не спеша продвигалось месяцами, он проворачивал за час.
Особенное впечатление на Антона произвело, как он решил с клиническими испытаниями прибора. Не прошло и двух недель, как Ульянов договорился с НИО (Национальным институтом онкологии), – а к лету была разработана программа экспериментов. Двойной слепой метод: две группы больных, на одну воздействуют реальным устройством, для других прибор просто жужжит и мигает.
Ульянов сумел убедить, уговорить, заинтересовать медиков: ведь новый метод лечения – это значит научные статьи, диссертации, продвижение в карьере. И, главное, исцеленные больные.
Теперь Антон гораздо больше в Институте онкологии времени проводил, чем на кафедре. Притерпелся и к специфическому запаху, и к опрокинутым исхудалым лицам больных, и циническим шуточкам медперсонала. Он загадывал: неужели идея, пришедшая в голову возлюбленному Эвелины в далеких тридцатых, выстрелит сейчас? И он станет ее проводником? И реально сможет вылечивать безнадежных?
Воодушевление и вдохновение подстегивало его. Оно в те годы словно снизошло на всю страну, которая не хотела больше жить по-старому и жаждала перемен. Казалось, один рывок, и все чудесно изменится: магазины (полки в которых все пустели и пустели) наполнятся продуктами, повсюду возникнут милые кафе (на самом деле открывались только дорогущие кооперативные рестораны) и на место твердокаменных остолопов-начальников придут интеллигентные люди вроде академика Сахарова или адвоката Собчака… Прошли первые настоящие выборы, из нескольких кандидатов. В Кремлевском дворце впервые стали говорить свободные, возмутительные речи. Вся Москва не выключала телевизоров, где шла прямая трансляция со съезда народных депутатов. Каждый второй прохожий шел по московской улице, прижимая к уху транзистор с выдвинутой антенной.
То было прекрасное чувство: каждый новый день будто бы прибавлялось свободы. На Арбате торговали значками: «Егор, ты не прав!» и: «Борис – борись!» Продавали там и напечатанные в полуподпольных левых типографиях пособия, как сделать женщину счастливой, включая «Технику современного секса» – распечатку, с которой двенадцать лет назад Антон начал знакомство с миром земных наслаждений.
Он и нынче наслаждался, свободный и вольный. А его друзья, будто получив разнарядку, деятельно взялись размножаться. Практически в один день Эдик и Кирилл позвонили Антону и известили, что их половины беременны.
В ту пору аппараты УЗИ были редкостью, для сопровождения беременности использовались разве что в Четвертом управлении Минздрава (к нему относились медицинские учреждения, обслуживающие высших сановников). Поэтому ни Кир, ни Эд до последнего не знали пол малыша.
Саррочку устроили рожать в Грауэрмана (роддом в начале проспекта Калинина). Марина разрешалась от беременности в военном госпитале. Она оказалась в необъявленном соревновании двух друзей первой и родила девочку. Спустя две недели трудовую эстафету подхватила Сарра – на свет появился пацан.
Нечего говорить, что с обоими отцами Антон последовательно отметил рождение наследников. Молодые папаши выглядели торжественными и важными, но и выпили крепко. В застольях меж тем не прозвучало шуточек, обычных при подобных оказиях: мол, вот детишки скоро вырастут, и ого-го! Сынок Эда возьмет и приударит за дочкой Кира, а там, глядишь, и поженятся. И все они перероднятся и станут сватами. Однако в том случае молчаливо понимали: никогда не отдаст Сарра своего сыночка дочери русской хабалки из военторга, да и Кравцовы из секретного городка вряд ли будут счастливы, коль скоро их кровиночка войдет в семью Миндлиных.
В застольях оба, что Кир, что Эд, задевали Антона: а ты? Когда пусть не родишь, а женишься? Он отшучивался: вам плохо, и вы хотите, чтобы я тоже страдал – за компанию? И даже по сильной пьяни, ближайшим друзьям, не выговаривал, что, может, готовый сын у него имеется.
Однажды Лена Марусова завела с Антоном серьезный разговор – словно услышав подобные беседы с дружбанами. (Да и на самом деле! Партнеры многое узнают о близких
